Tilda Publishing
ГЛАВА 1. МАЛЬЧИК, КОТОРЫЙ РАЗУЧИЛСЯ УЛЫБАТЬСЯ
Тобольск встретил Тиму метелью.
Шестилетний мальчик прижался носом к холодному стеклу автобуса и смотрел, как белые хлопья кружились в воздухе. Они были похожи на маленьких фей, которые танцевали свой последний танец перед тем, как уснуть на земле.
— Приехали, — сказала Аня, беря его за руку. — Это наш новый дом.
Тима не ответил. Он не хотел в новый дом. Он хотел в старый — где у него были друзья, где во дворе жил кот Барсик, где папа читал ему сказки перед сном.
Но папы больше не было. И друзей не было. И Барсика не было.
Только снег. И тишина...
Их дом стоял около сквера Ершова — старое пятиэтажное здание, но внешне вполне неплохо выглядело.
Окна их квартиры выходили прямо на сквер, который был как на ладони. А в ста метрах за сквером возвышался Тобольский Кремль — белый, огромный, как замок из старой сказки.
— Смотри, Тима, — Аня поставила чемодан и показала на окно. — Видишь памятник? Это Пётр Ершов. Он написал сказку о Коньке-Горбунке, когда ему было всего девятнадцать лет.
Тима подошёл к окну. Внизу, в сквере, стояла статуя человека с книгой в руках. А рядом — мальчик верхом на маленьком коне с двумя горбами.
— А конёк был настоящим? — спросил Тима тихо.
Аня присела рядом и обняла его за плечи.
— В сказках всё настоящее, если верить. Помнишь, как там написано: «Ростом только в три вершка, на спине с двумя горбами, да с аршинными ушами»?
Тима кивнул. Он помнил. Папа читал ему эту сказку перед сном. Много раз.
— А где он сейчас? Конёк этот?
Аня улыбнулась.
— Говорят, он где-то здесь. В Тобольске. Ждёт того, кто ещё верит в чудеса.
Тима посмотрел на сквер. Снег падал всё сильнее. Фонари зажигались один за другим, и их свет отражался в снежинках, как маленькие звёзды.
— Я не верю в чудеса, — сказал Тима. — Чудес не бывает.
Аня вздохнула. Погладила его по голове.
— Поживём — увидим.
Вечером, когда Аня распаковывала коробки на кухне, Тима снова подошёл к окну.
Сквер был пуст. Только снег падал тихо-тихо. Только фонари горели жёлтым светом. Только памятник Ершову стоял белый от снега, как будто его посыпали мукой.
Тобольск встретил Тиму метелью.
Шестилетний мальчик прижался носом к холодному стеклу автобуса и смотрел, как белые хлопья кружились в воздухе. Они были похожи на маленьких фей, которые танцевали свой последний танец перед тем, как уснуть на земле.
— Приехали, — сказала Аня, беря его за руку. — Это наш новый дом.
Тима не ответил. Он не хотел в новый дом. Он хотел в старый — где у него были друзья, где во дворе жил кот Барсик, где папа читал ему сказки перед сном.
Но папы больше не было. И друзей не было. И Барсика не было.
Только снег. И тишина...
Их дом стоял около сквера Ершова — старое пятиэтажное здание, но внешне вполне неплохо выглядело.
Окна их квартиры выходили прямо на сквер, который был как на ладони. А в ста метрах за сквером возвышался Тобольский Кремль — белый, огромный, как замок из старой сказки.
— Смотри, Тима, — Аня поставила чемодан и показала на окно. — Видишь памятник? Это Пётр Ершов. Он написал сказку о Коньке-Горбунке, когда ему было всего девятнадцать лет.
Тима подошёл к окну. Внизу, в сквере, стояла статуя человека с книгой в руках. А рядом — мальчик верхом на маленьком коне с двумя горбами.
— А конёк был настоящим? — спросил Тима тихо.
Аня присела рядом и обняла его за плечи.
— В сказках всё настоящее, если верить. Помнишь, как там написано: «Ростом только в три вершка, на спине с двумя горбами, да с аршинными ушами»?
Тима кивнул. Он помнил. Папа читал ему эту сказку перед сном. Много раз.
— А где он сейчас? Конёк этот?
Аня улыбнулась.
— Говорят, он где-то здесь. В Тобольске. Ждёт того, кто ещё верит в чудеса.
Тима посмотрел на сквер. Снег падал всё сильнее. Фонари зажигались один за другим, и их свет отражался в снежинках, как маленькие звёзды.
— Я не верю в чудеса, — сказал Тима. — Чудес не бывает.
Аня вздохнула. Погладила его по голове.
— Поживём — увидим.
Вечером, когда Аня распаковывала коробки на кухне, Тима снова подошёл к окну.
Сквер был пуст. Только снег падал тихо-тихо. Только фонари горели жёлтым светом. Только памятник Ершову стоял белый от снега, как будто его посыпали мукой.
И вдруг Тима увидел.
Прямо под окнами, на деревянной скамейке у памятника, светилась надпись. Буквы были розовые, как утренняя заря, и пульсировали, будто живые: «Горбунок здесь»
Тима прижался лицом к стеклу. Надпись была настоящая. Он видел её своими глазами.
«Аня! — хотел крикнуть он. — Смотри, надпись!»
Но слова застряли в горле. Взрослые не верят в волшебство. Это все дети знают.
Тима посмотрел на кухню. Аня была занята — она расставляла чашки, напевала какую-то песню.
«Я только посмотрю», — подумал Тима.
Он оделся тихо-тихо. Куртка, шапка, шарф, варежки. Открыл дверь. Вышел на лестницу. Спустился на первый этаж — топ, топ, топ — стараясь не шуметь.
На улице было холодно. Тима закутался в шарф и пошёл по розовым следам.
Они начинались у скамейки и вели... к их подъезду. А потом снова возвращались к памятнику.
Тима шёл за следами. Они светились в темноте, как маленькие фонарики. И каждый шаг отдавался теплом в его маленьких валенках.
Они привели его в сквер. Прямо к памятнику Иванушке с Коньком-Горбунком.
И там, на скамейке у памятника, кто-то сидел.
Прямо под окнами, на деревянной скамейке у памятника, светилась надпись. Буквы были розовые, как утренняя заря, и пульсировали, будто живые: «Горбунок здесь»
Тима прижался лицом к стеклу. Надпись была настоящая. Он видел её своими глазами.
«Аня! — хотел крикнуть он. — Смотри, надпись!»
Но слова застряли в горле. Взрослые не верят в волшебство. Это все дети знают.
Тима посмотрел на кухню. Аня была занята — она расставляла чашки, напевала какую-то песню.
«Я только посмотрю», — подумал Тима.
Он оделся тихо-тихо. Куртка, шапка, шарф, варежки. Открыл дверь. Вышел на лестницу. Спустился на первый этаж — топ, топ, топ — стараясь не шуметь.
На улице было холодно. Тима закутался в шарф и пошёл по розовым следам.
Они начинались у скамейки и вели... к их подъезду. А потом снова возвращались к памятнику.
Тима шёл за следами. Они светились в темноте, как маленькие фонарики. И каждый шаг отдавался теплом в его маленьких валенках.
Они привели его в сквер. Прямо к памятнику Иванушке с Коньком-Горбунком.
И там, на скамейке у памятника, кто-то сидел.
Существо было маленьким — всего три вершка ростом, как в сказке. Но когда оно встало на задние ноги, то стало выше. На спине у него было два горба — точно, как в книге папы. А уши — большие, аршинные, смешно хлопали на ветру.
На голове у существа была потрёпанная кепка с надписью: «Тобольск». А на ногах — два разных кроссовка: один красный, другой синий.
Существо свесило ноги со скамейки и болтало ими в воздухе. Его грива была взъерошенная, как снежный комок, и из неё торчали какие-то блёстки.
Внезапно существо повернуло голову. Прямо на Тиму.
— Выходи, мальчик, — сказало оно хрипловатым голосом. — Я тебя вижу.
Тима замер. Его сердце застучало — тук-тук-тук — как барабан.
— Я... я не боюсь, — сказал он, хотя очень, очень боялся.
Существо засмеялось. Из его ноздрей вылетели искорки и растаяли в воздухе.
— Правильно делаешь! — оно встало со скамейки и подошло ближе. — Меня зовут Сивый. А тебя?
— Тима.
— Тима... — Сивый повторил имя, как будто пробовал его на вкус. — Хорошее имя. Сильное.
Тима сделал шаг вперёд. Теперь он мог рассмотреть его лучше. У Сивого были огромные глаза — цвета тёплого янтаря. И в этих глазах было что-то... знакомое. Как будто они уже встречались.
— Ты прочитал надпись, — сказал Сивый. Это не был вопрос.
— Какую надпись?
— На скамейке. «Горбунок здесь».
Тима широко открыл глаза.
— Ты... ты можешь читать мысли?
— Не все, — Сивый подмигнул и хлопнул большими ушами. — Только те, которые светятся. А твои светятся ярко.
Тима сделал шаг назад.
— Ты тот самый Горбунок? Из сказки?
Сивый выпрямился. Его два горба слегка подпрыгнули.
— Был Горбунком, — сказал он гордо. — Теперь — Сивый. Горбы почти ушли, а годы... накопились. Сто девяносто!
— Но... но сказки не настоящие! — воскликнул Тима. — Аня сказала...
— Твоя сестра любит тебя, — перебил Сивый мягко. — И она права во многом. Но не во всём. Сказки — это правда, которую взрослые забыли. А я... я помню.
На голове у существа была потрёпанная кепка с надписью: «Тобольск». А на ногах — два разных кроссовка: один красный, другой синий.
Существо свесило ноги со скамейки и болтало ими в воздухе. Его грива была взъерошенная, как снежный комок, и из неё торчали какие-то блёстки.
Внезапно существо повернуло голову. Прямо на Тиму.
— Выходи, мальчик, — сказало оно хрипловатым голосом. — Я тебя вижу.
Тима замер. Его сердце застучало — тук-тук-тук — как барабан.
— Я... я не боюсь, — сказал он, хотя очень, очень боялся.
Существо засмеялось. Из его ноздрей вылетели искорки и растаяли в воздухе.
— Правильно делаешь! — оно встало со скамейки и подошло ближе. — Меня зовут Сивый. А тебя?
— Тима.
— Тима... — Сивый повторил имя, как будто пробовал его на вкус. — Хорошее имя. Сильное.
Тима сделал шаг вперёд. Теперь он мог рассмотреть его лучше. У Сивого были огромные глаза — цвета тёплого янтаря. И в этих глазах было что-то... знакомое. Как будто они уже встречались.
— Ты прочитал надпись, — сказал Сивый. Это не был вопрос.
— Какую надпись?
— На скамейке. «Горбунок здесь».
Тима широко открыл глаза.
— Ты... ты можешь читать мысли?
— Не все, — Сивый подмигнул и хлопнул большими ушами. — Только те, которые светятся. А твои светятся ярко.
Тима сделал шаг назад.
— Ты тот самый Горбунок? Из сказки?
Сивый выпрямился. Его два горба слегка подпрыгнули.
— Был Горбунком, — сказал он гордо. — Теперь — Сивый. Горбы почти ушли, а годы... накопились. Сто девяносто!
— Но... но сказки не настоящие! — воскликнул Тима. — Аня сказала...
— Твоя сестра любит тебя, — перебил Сивый мягко. — И она права во многом. Но не во всём. Сказки — это правда, которую взрослые забыли. А я... я помню.
Он подошёл к памятнику рядом — там был мальчик верхом на маленьком коне с двумя горбами.
— Видишь этого мальчика? — Сивый указал копытом. — Это Иван. Я носил его за тридевять земель. Спасал царевну. Ловил Жар-птицу. Всё это было.
— И что случилось?
— Иван вырос, — голос Сивого стал тише. — Как все дети. Он стал царём. У него появились заботы. И он... перестал верить.
Сивый повернулся к Тиме.
— А я остался. Потому что кто-то должен был ждать нового «Ивана». Того, кто ещё верит в чудеса.
Тима опустил голову.
— Я не верю в чудеса.
— Почему?
— Потому что чудес не бывает. У меня нет папы. Нет друзей. Нет даже кота. Какие чудеса?
Сивый молчал долго. Метель кружилась вокруг них, как белые бабочки.
— Знаешь, почему ты грустный? — наконец спросил он.
— Почему?
— Потому что ты потерял улыбку.
Тима поднял глаза.
— Улыбку?
— Да. У каждого человека есть улыбка. Но иногда она теряется. Как ключ. Как варежка. Как вера в чудеса.
Сивый подошёл ближе и положил своё копытце на плечо мальчика.
— Твоя улыбка где-то здесь. В Тобольске. И мы её найдём!
— Как?
— Очень просто! — Сивый подмигнул и хлопнул ушами. — В этом городе каждая улыбка — это волшебный ключ. Если улыбнуться кому-то — этот человек улыбнётся другому, и так по цепочке. Но твоя улыбка потерялась. И мы её найдём!
Тима посмотрел на Сивого. Конёк был странный — в кепке и разных кроссовках, с двумя горбами и большими ушами. Но в его глазах светилось что-то тёплое. Что-то, чего Тима давно не видел.
— Ты правда поможешь мне?
— Конечно! — Сивый встал на задние ноги. — Я же не просто конь. Я — Горбунок! Тот самый, что верил в Ивана-дурака. А теперь верю в тебя!
И в этот момент Тима почувствовал что-то странное.
Ему стало тепло.
Впервые за долгое время.
— Куда мы пойдём? — спросил Тима.
— Туда, где живут улыбки, — ответил Сивый. — В город, где снег хранит чудеса.
Он протянул Тиме копыто.
— Доверься мне.
Тима посмотрел на копыто. Потом на Сивого. Потом на свои варежки.
И взял.
Они пошли по розовым следам. Сивый шёл впереди, его кроссовки оставляли светящиеся отпечатки на снегу. Тима шёл за ним, и с каждым шагом ему становилось всё теплее.
— Сивый?
— Да, Тима?
— А почему у тебя разные кроссовки?
Сивый засмеялся. Его грива задрожала, и из неё посыпались искорки.
—Долгая история! В 1998-м году я проиграл спор волшебному сомику. Пришлось отдать один кроссовок. Но я не жалуюсь — синий мне даже нравится больше!
— А горбы?
— Это память, — Сивый стал серьёзным. — В одном я храню письма от детей. В другом — волшебные вещи. Перо Жар-птицы. Три луковки для путешествий. И... надежду.
— Надежду?
— Да. Надежду на то, что однажды я найду мальчика, который снова научится улыбаться.
вышли на площадь. Впереди возвышался Тобольский Кремль — белый, огромный, как замок из сказки.
— Вот, — сказал Сивый. — Завтра мы начнём поиски. А сегодня...
Он повернулся к Тиме.
— Скажи мне честно. Ты хочешь найти свою улыбку?
Тима подумал. Вспомнил папу. Вспомнил друзей. Вспомнил кота Барсика.
И кивнул.
— Хочу.
Сивый улыбнулся. Его глаза засветились ярче.
— Тогда мы уже начали. Потому что первое правило поиска улыбки — это желание её найти. А у тебя оно есть.
Он достал из одного горба маленький колокольчик и повесил его на шею Тиме.
— Это тебе. Когда ты будешь близко к своей улыбке — он зазвенит.
Тима взял колокольчик. Он был тёплым. И звенел тихо-тихо, как будто пел колыбельную.
— А теперь домой, — сказал Сивый. — Аня волнуется.
— Откуда ты знаешь про Аню?
— Я же Горбунок! — Сивый подмигнул и хлопнул ушами. — Я знаю много чего.
Они пошли обратно. Розовые следы светились в темноте, как дорожка из звёзд.
Когда Тима подошёл к своему подъезду, он обернулся.
Сивый стоял в конце улицы. И махал ему копытом.
— До завтра, Тима! — крикнул он. — Завтра мы найдём твою улыбку!
— До завтра, Сивый! — крикнул Тима в ответ.
И в этот момент ему показалось, что на его лице появилась улыбка. Маленькая. Робкая. Но настоящая.
— Видишь этого мальчика? — Сивый указал копытом. — Это Иван. Я носил его за тридевять земель. Спасал царевну. Ловил Жар-птицу. Всё это было.
— И что случилось?
— Иван вырос, — голос Сивого стал тише. — Как все дети. Он стал царём. У него появились заботы. И он... перестал верить.
Сивый повернулся к Тиме.
— А я остался. Потому что кто-то должен был ждать нового «Ивана». Того, кто ещё верит в чудеса.
Тима опустил голову.
— Я не верю в чудеса.
— Почему?
— Потому что чудес не бывает. У меня нет папы. Нет друзей. Нет даже кота. Какие чудеса?
Сивый молчал долго. Метель кружилась вокруг них, как белые бабочки.
— Знаешь, почему ты грустный? — наконец спросил он.
— Почему?
— Потому что ты потерял улыбку.
Тима поднял глаза.
— Улыбку?
— Да. У каждого человека есть улыбка. Но иногда она теряется. Как ключ. Как варежка. Как вера в чудеса.
Сивый подошёл ближе и положил своё копытце на плечо мальчика.
— Твоя улыбка где-то здесь. В Тобольске. И мы её найдём!
— Как?
— Очень просто! — Сивый подмигнул и хлопнул ушами. — В этом городе каждая улыбка — это волшебный ключ. Если улыбнуться кому-то — этот человек улыбнётся другому, и так по цепочке. Но твоя улыбка потерялась. И мы её найдём!
Тима посмотрел на Сивого. Конёк был странный — в кепке и разных кроссовках, с двумя горбами и большими ушами. Но в его глазах светилось что-то тёплое. Что-то, чего Тима давно не видел.
— Ты правда поможешь мне?
— Конечно! — Сивый встал на задние ноги. — Я же не просто конь. Я — Горбунок! Тот самый, что верил в Ивана-дурака. А теперь верю в тебя!
И в этот момент Тима почувствовал что-то странное.
Ему стало тепло.
Впервые за долгое время.
— Куда мы пойдём? — спросил Тима.
— Туда, где живут улыбки, — ответил Сивый. — В город, где снег хранит чудеса.
Он протянул Тиме копыто.
— Доверься мне.
Тима посмотрел на копыто. Потом на Сивого. Потом на свои варежки.
И взял.
Они пошли по розовым следам. Сивый шёл впереди, его кроссовки оставляли светящиеся отпечатки на снегу. Тима шёл за ним, и с каждым шагом ему становилось всё теплее.
— Сивый?
— Да, Тима?
— А почему у тебя разные кроссовки?
Сивый засмеялся. Его грива задрожала, и из неё посыпались искорки.
—Долгая история! В 1998-м году я проиграл спор волшебному сомику. Пришлось отдать один кроссовок. Но я не жалуюсь — синий мне даже нравится больше!
— А горбы?
— Это память, — Сивый стал серьёзным. — В одном я храню письма от детей. В другом — волшебные вещи. Перо Жар-птицы. Три луковки для путешествий. И... надежду.
— Надежду?
— Да. Надежду на то, что однажды я найду мальчика, который снова научится улыбаться.
вышли на площадь. Впереди возвышался Тобольский Кремль — белый, огромный, как замок из сказки.
— Вот, — сказал Сивый. — Завтра мы начнём поиски. А сегодня...
Он повернулся к Тиме.
— Скажи мне честно. Ты хочешь найти свою улыбку?
Тима подумал. Вспомнил папу. Вспомнил друзей. Вспомнил кота Барсика.
И кивнул.
— Хочу.
Сивый улыбнулся. Его глаза засветились ярче.
— Тогда мы уже начали. Потому что первое правило поиска улыбки — это желание её найти. А у тебя оно есть.
Он достал из одного горба маленький колокольчик и повесил его на шею Тиме.
— Это тебе. Когда ты будешь близко к своей улыбке — он зазвенит.
Тима взял колокольчик. Он был тёплым. И звенел тихо-тихо, как будто пел колыбельную.
— А теперь домой, — сказал Сивый. — Аня волнуется.
— Откуда ты знаешь про Аню?
— Я же Горбунок! — Сивый подмигнул и хлопнул ушами. — Я знаю много чего.
Они пошли обратно. Розовые следы светились в темноте, как дорожка из звёзд.
Когда Тима подошёл к своему подъезду, он обернулся.
Сивый стоял в конце улицы. И махал ему копытом.
— До завтра, Тима! — крикнул он. — Завтра мы найдём твою улыбку!
— До завтра, Сивый! — крикнул Тима в ответ.
И в этот момент ему показалось, что на его лице появилась улыбка. Маленькая. Робкая. Но настоящая.
Тима лёг в кровать. Колокольчик лежал на тумбочке рядом с ним.
За окном метель утихла. Снег больше не выл — он тихо шептал что-то земле.
Тима закрыл глаза. И перед ним возникло лицо Сивого.
Его тёплые янтарные глаза. Его кепка с надписью «Тобольск». Его разные кроссовки. Его два горба. Его большие уши.
«Завтра, — подумал Тима. — Завтра мы найдём мою улыбку».
И он уснул.
А колокольчик на тумбочке тихо звякнул.
Как будто кто-то невидимый коснулся его.
Как будто Сивый сказал:
«Спи, Тима. Я рядом. И я не уйду, пока ты не улыбнёшься по-настоящему. Не печалься, Тимушка! Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю!»
А в это время в сквере, на скамейке у памятника, снег заметал розовые следы.
Но они не исчезли совсем.
Они просто ждали утра.
Ждали нового дня.
Ждали новой улыбки.
За окном метель утихла. Снег больше не выл — он тихо шептал что-то земле.
Тима закрыл глаза. И перед ним возникло лицо Сивого.
Его тёплые янтарные глаза. Его кепка с надписью «Тобольск». Его разные кроссовки. Его два горба. Его большие уши.
«Завтра, — подумал Тима. — Завтра мы найдём мою улыбку».
И он уснул.
А колокольчик на тумбочке тихо звякнул.
Как будто кто-то невидимый коснулся его.
Как будто Сивый сказал:
«Спи, Тима. Я рядом. И я не уйду, пока ты не улыбнёшься по-настоящему. Не печалься, Тимушка! Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю!»
А в это время в сквере, на скамейке у памятника, снег заметал розовые следы.
Но они не исчезли совсем.
Они просто ждали утра.
Ждали нового дня.
Ждали новой улыбки.
ГЛАВА 2. ПЕРВОЕ ЧУДО
Утро началось с солнечного зайчика. Он прыгал по подушке, щекотал Тимин нос и звал просыпаться.
Тима открыл глаза. Первое, что он увидел, — серебряный колокольчик на тумбочке. Он лежал рядом с будильником и тихо поблёскивал.
— Значит, это не сон, — прошептал Тима.
Он взял колокольчик в руку. Тот был тёплым, будто его только что держали в ладонях.
— Тимочка, завтрак готов! — голос мамы донёсся из кухни.
Тима спрятал колокольчик в карман пижамы и побежал на голос.
На кухне пахло горячей кашей и корицей. Мама стояла у плиты. Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, но когда она увидела Тиму, то улыбнулась. Рядом за столом сидела Аня и разглядывала старую книгу с картинками.
— Доброе утро, солнышко, — сказала мама и поцеловала Тиму в макушку. — Как спалось на новом месте?
— Хорошо, — ответил Тима. — Мне снился конёк. Маленький. С двумя горбами.
Аня подняла голову. Ей было восемнадцать лет, и она знала о сказках всё, потому что мечтала стать гидом в Тобольске.
— Какой конёк? Тот самый? Из сказки Ершова? — спросила она. — Помнишь, как там написано: «Ростом только в три вершка, на спине с двумя горбами, да с аршинными ушами»?
Тима кивнул. Посмотрел на маму. Она замерла с ложкой в руке. Прошёл уже год, как папа ушёл на небо. Но в доме всё ещё стояла его тишина. Иногда казалось, что вот-вот откроется дверь, и он войдёт, стряхнёт снег с шапки и скажет: «Ну что, герои, пошли чай пить?»
Но папа не входил.
— Папа очень любил читать тебе эту сказку, — тихо сказала мама. — Он говорил, что Горбунок настоящий.
— Папа прав, — серьёзно сказал Тима. — Он мне вчера сказал: «Не печалься, Тимушка! Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю!»
Мама вздохнула. Глаза её стали влажными.
— Тима, милый... Папы нет. Но он хотел, чтобы ты верил в чудеса. Даже когда трудно.
— Мы будем верить, мама. Вместе, — сказала Аня и положила руку на мамино плечо. — Я сегодня пойду в библиотеку, изучать историю сквера. А вы гуляйте только недалеко, хорошо?
— Хорошо, — согласился Тима.
Когда мама ушла в гостиную разбирать коробки, а Аня одевалась в прихожей, Тима снова подошёл к окну.
Сквер внизу был белый и чистый. На скамейке у памятника никого не было. Только снег лежал ровным слоем.
Тима сунул руку в карман. Колокольчик был на месте.
«Я только на минутку», — подумал он.
Он оделся тихо, чтобы не беспокоить маму. Надел валенки, куртку, шапку. Вышел из квартиры. Спустился по скрипучей лестнице старого пятиэтажного дома. Окна их квартиры смотрели прямо на сквер, который лежал ниже, как на ладони. А в ста метрах за сквером возвышался Тобольский Кремль.
На улице мороз щипал щёки. Тима пошёл по тропинке к скамейке.
И вдруг снег под ногами хрустнул по-особенному. Не как обычно. А будто кто-то рассыпал сахар.
Утро началось с солнечного зайчика. Он прыгал по подушке, щекотал Тимин нос и звал просыпаться.
Тима открыл глаза. Первое, что он увидел, — серебряный колокольчик на тумбочке. Он лежал рядом с будильником и тихо поблёскивал.
— Значит, это не сон, — прошептал Тима.
Он взял колокольчик в руку. Тот был тёплым, будто его только что держали в ладонях.
— Тимочка, завтрак готов! — голос мамы донёсся из кухни.
Тима спрятал колокольчик в карман пижамы и побежал на голос.
На кухне пахло горячей кашей и корицей. Мама стояла у плиты. Она выглядела уставшей. Под глазами залегли тени, но когда она увидела Тиму, то улыбнулась. Рядом за столом сидела Аня и разглядывала старую книгу с картинками.
— Доброе утро, солнышко, — сказала мама и поцеловала Тиму в макушку. — Как спалось на новом месте?
— Хорошо, — ответил Тима. — Мне снился конёк. Маленький. С двумя горбами.
Аня подняла голову. Ей было восемнадцать лет, и она знала о сказках всё, потому что мечтала стать гидом в Тобольске.
— Какой конёк? Тот самый? Из сказки Ершова? — спросила она. — Помнишь, как там написано: «Ростом только в три вершка, на спине с двумя горбами, да с аршинными ушами»?
Тима кивнул. Посмотрел на маму. Она замерла с ложкой в руке. Прошёл уже год, как папа ушёл на небо. Но в доме всё ещё стояла его тишина. Иногда казалось, что вот-вот откроется дверь, и он войдёт, стряхнёт снег с шапки и скажет: «Ну что, герои, пошли чай пить?»
Но папа не входил.
— Папа очень любил читать тебе эту сказку, — тихо сказала мама. — Он говорил, что Горбунок настоящий.
— Папа прав, — серьёзно сказал Тима. — Он мне вчера сказал: «Не печалься, Тимушка! Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю!»
Мама вздохнула. Глаза её стали влажными.
— Тима, милый... Папы нет. Но он хотел, чтобы ты верил в чудеса. Даже когда трудно.
— Мы будем верить, мама. Вместе, — сказала Аня и положила руку на мамино плечо. — Я сегодня пойду в библиотеку, изучать историю сквера. А вы гуляйте только недалеко, хорошо?
— Хорошо, — согласился Тима.
Когда мама ушла в гостиную разбирать коробки, а Аня одевалась в прихожей, Тима снова подошёл к окну.
Сквер внизу был белый и чистый. На скамейке у памятника никого не было. Только снег лежал ровным слоем.
Тима сунул руку в карман. Колокольчик был на месте.
«Я только на минутку», — подумал он.
Он оделся тихо, чтобы не беспокоить маму. Надел валенки, куртку, шапку. Вышел из квартиры. Спустился по скрипучей лестнице старого пятиэтажного дома. Окна их квартиры смотрели прямо на сквер, который лежал ниже, как на ладони. А в ста метрах за сквером возвышался Тобольский Кремль.
На улице мороз щипал щёки. Тима пошёл по тропинке к скамейке.
И вдруг снег под ногами хрустнул по-особенному. Не как обычно. А будто кто-то рассыпал сахар.
— Не печалься, Тимушка! — раздался знакомый хриплый голос.
Тима оглянулся. На спинке скамейки сидел Сивый. Он был маленьким, всего три вершка ростом. Но уши у него были большие, аршинные, и смешно хлопали на ветру. На спине торчали два небольших горба. На голове — та же кепка с надписью: «Тобольск». На ногах всё те же разные кроссовки, которыми он весело болтал…
— Я думал, ты ушёл, — сказал Тима.
— Я же сказал: я рядом, — Сивый спрыгнул на снег. Его кроссовки уже не оставляли следов. — Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю!
Тима улыбнулся. Это была та самая фраза из папиной книги.
— Правильно говоришь, — сказал мальчик. — Как в сказке.
— Потому что я и есть из сказки, — Сивый хлопнул ушами. — Только сказка продолжается. И у нас с тобой дело есть. Хочешь посмотреть, на что я способен?
— Хочу! — глаза Тимы заблестели.
— Тогда садись ко мне на спину! — крикнул Сивый. — Только крепче держись за мои аршинные уши!
Тима удивился.
— Но ты же маленький! Я тебя сломаю!
— Эх, Тимушка, — засмеялся конёк. — Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого! Как пущусь да побегу, так и беса настигу! Ну-ка, садись!
Тима осторожно поставил ногу на скамейку. Потом вторую. И лёг животом на спину Сивого, между двумя горбами. В одном горбе что-то мягко шевельнулось, будто там хранились письма. В другом звякнуло стекло.
— Держись! — крикнул Сивый.
Конёк встряхнулся, встрепенулся, хлопнул гривкой, захрапел — и стрелою полетел!
Только пыльными клубами вихорь вился под ногами.
Они взмыли вверх! Сквер уменьшился и стал похож на белое одеяло. Пятиэтажный дом, где жил Тима, стал совсем маленьким, как игрушечный. А Тобольский Кремль вдали сверкнул золотыми куполами, будто приветствовал их.
Ветер свистел в ушах, но Тиме не было страшно. Ему было весело! Он смеялся так громко, как не смеялся уже целый год.
— Куда летим? — крикнул он сквозь ветер.
— Чудо показывать! — ответил Сивый. — Смотри вниз!
Они опустились на полянку у кормушки, где обычно сидела бабушка Марфа. Но сейчас там никого не было. Только снег лежал глубокий и нетронутый.
— Сейчас будет фокус! — объявил Сивый. — В сказке я дарил Ивану коней золотогривых. А тебе я подарю снежных!
Тима оглянулся. На спинке скамейки сидел Сивый. Он был маленьким, всего три вершка ростом. Но уши у него были большие, аршинные, и смешно хлопали на ветру. На спине торчали два небольших горба. На голове — та же кепка с надписью: «Тобольск». На ногах всё те же разные кроссовки, которыми он весело болтал…
— Я думал, ты ушёл, — сказал Тима.
— Я же сказал: я рядом, — Сивый спрыгнул на снег. Его кроссовки уже не оставляли следов. — Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю!
Тима улыбнулся. Это была та самая фраза из папиной книги.
— Правильно говоришь, — сказал мальчик. — Как в сказке.
— Потому что я и есть из сказки, — Сивый хлопнул ушами. — Только сказка продолжается. И у нас с тобой дело есть. Хочешь посмотреть, на что я способен?
— Хочу! — глаза Тимы заблестели.
— Тогда садись ко мне на спину! — крикнул Сивый. — Только крепче держись за мои аршинные уши!
Тима удивился.
— Но ты же маленький! Я тебя сломаю!
— Эх, Тимушка, — засмеялся конёк. — Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого! Как пущусь да побегу, так и беса настигу! Ну-ка, садись!
Тима осторожно поставил ногу на скамейку. Потом вторую. И лёг животом на спину Сивого, между двумя горбами. В одном горбе что-то мягко шевельнулось, будто там хранились письма. В другом звякнуло стекло.
— Держись! — крикнул Сивый.
Конёк встряхнулся, встрепенулся, хлопнул гривкой, захрапел — и стрелою полетел!
Только пыльными клубами вихорь вился под ногами.
Они взмыли вверх! Сквер уменьшился и стал похож на белое одеяло. Пятиэтажный дом, где жил Тима, стал совсем маленьким, как игрушечный. А Тобольский Кремль вдали сверкнул золотыми куполами, будто приветствовал их.
Ветер свистел в ушах, но Тиме не было страшно. Ему было весело! Он смеялся так громко, как не смеялся уже целый год.
— Куда летим? — крикнул он сквозь ветер.
— Чудо показывать! — ответил Сивый. — Смотри вниз!
Они опустились на полянку у кормушки, где обычно сидела бабушка Марфа. Но сейчас там никого не было. Только снег лежал глубокий и нетронутый.
— Сейчас будет фокус! — объявил Сивый. — В сказке я дарил Ивану коней золотогривых. А тебе я подарю снежных!
Сивый топнул копытом о землю. Хлопнул ушами. И крикнул звонким голосом:
— Эй вы, кони буры-сивы, добры кони златогривы! Выходите из снега белого!
И случилось чудо.
Из сугробов начали подниматься лошади. Но не простые! Они были сделаны из чистого, искрящегося снега. Гривы у них светились золотым светом, хвосты струились, как серебряные нити, а копыта звенели, словно хрусталь.
Их было двое. Они ржали тихо и ласково, терлись головами о Тиму.
— Ни в сказке сказать, ни пером описать! — восхитился Тима, гладя снежного коня по холодной шее. — Они настоящие?
— Пока ты веришь — настоящие, — сказал Сивый. — Но смотри, кто идёт!
К полянке шла бабушка Марфа. В руках у неё был пакет с крошками. Она шла медленно, опустив голову.
— Прячь коней! — шепнул Тима.
— Не надо, — сказал Сивый. — Пусть видит. Доброта любит свидетелей.
Бабушка Марфа подняла голову. И замерла. Перед ней стояли два прекрасных снежных коня с золотыми гривами. А рядом — маленький мальчик на маленьком коне в кепке.
— Что за чудо? — прошептала бабушка.
— Это Сивый! — сказал Тима. — Он умеет делать коней из снега!
Бабушка Марфа посмотрела на Тиму. И вдруг её лицо медленно расплылось в улыбке. Морщинки вокруг глаз собрались в лучики.
— Какая красота, — сказала она тихо. — Прямо как в той сказке, которую мой муж любил читать.
В этот момент колокольчик в кармане Тимы звякнул.
«Дзинь!»
Звук был чистый и радостный.
Снежные кони поклонились бабушке, потом Тиме. И вдруг рассыпались миллионами блестящих искорок. Они закружились в воздухе, как живой снегопад, и растаяли, не успев коснуться земли.
— Вот это да! — ахнула бабушка.
— Это службишка, не служба; Служба всё, брат, впереди! — важно заявил Сивый и хлопнул ушами. — А теперь, Тимушка, пора домой. Аня волнуется.
— Можно я ещё немного побуду? — попросил Тима. — Помогу бабушке птиц покормить.
— Можно, — согласился Сивый. — Я подожду вон на той ветке.
Тима спрыгнул со спины конька. Взял у бабушки пакет. Они вместе насыпали крошек в кормушку. Воробьи и синицы слетелись сразу, чувствуя добрые руки.
— Спасибо тебе, мальчик, — сказала бабушка Марфа. — Ты мне сегодня радость подарил. Как в детстве.
— Это Сивый подарил, — честно сказал Тима.
— Сивый... — бабушка задумчиво повторила имя. — Хорошее имя. Волшебное.
Тима побежал к скамейке, где сидел Сивый.
— Получилось! — крикнул он. — Она улыбнулась!
— Я же говорил, — Сивый подмигнул. — Доброта, она как эхо. Крикни ей — она вернётся.
Они пошли к дому. Старое пятиэтажное здание стояло рядом. Окна их квартиры смотрели прямо на сквер.
Тима поднялся к себе. Мама вышла из гостиной. Она увидела сына, его горящие глаза, румянец на щеках.
— Тимочка, ты где был? — спросила она.
— Гулял. В сквере. И мы летали!
— Летали? — мама удивлённо подняла брови.
— Да! На Сивом! Он маленький, всего три вершка, но летает быстрее стрелы! И он сделал снежных коней с золотыми гривами! Как в сказке про Ивана!
Мама посмотрела на него долго-долго. Потом вздохнула. И вдруг... улыбнулась. Не так, как раньше. А по-настоящему. Тепло.
— Знаешь, Тима, — сказала она тихо. — Папа бы тоже хотел полетать на таком коньке.
— Он видел! — уверенно сказал Тима. — Сверху! С неба!
Мама присела рядом. Обняла его крепко-крепко.
— Может, и правда видел. Спасибо, сынок. Ты мне сегодня радость подарил.
Вечером, когда Аня вернулась из библиотеки, они сидели на кухне. Мама поставила на стол горячий чай.
— Знаешь, Тима, — сказала Аня. — Я сегодня читала, что Ершов написал сказку, когда был совсем молодым. Почти как я. И там Конёк-Горбунок умел всё: и летать, и коней создавать, и жар-птицу ловить.
— Эй вы, кони буры-сивы, добры кони златогривы! Выходите из снега белого!
И случилось чудо.
Из сугробов начали подниматься лошади. Но не простые! Они были сделаны из чистого, искрящегося снега. Гривы у них светились золотым светом, хвосты струились, как серебряные нити, а копыта звенели, словно хрусталь.
Их было двое. Они ржали тихо и ласково, терлись головами о Тиму.
— Ни в сказке сказать, ни пером описать! — восхитился Тима, гладя снежного коня по холодной шее. — Они настоящие?
— Пока ты веришь — настоящие, — сказал Сивый. — Но смотри, кто идёт!
К полянке шла бабушка Марфа. В руках у неё был пакет с крошками. Она шла медленно, опустив голову.
— Прячь коней! — шепнул Тима.
— Не надо, — сказал Сивый. — Пусть видит. Доброта любит свидетелей.
Бабушка Марфа подняла голову. И замерла. Перед ней стояли два прекрасных снежных коня с золотыми гривами. А рядом — маленький мальчик на маленьком коне в кепке.
— Что за чудо? — прошептала бабушка.
— Это Сивый! — сказал Тима. — Он умеет делать коней из снега!
Бабушка Марфа посмотрела на Тиму. И вдруг её лицо медленно расплылось в улыбке. Морщинки вокруг глаз собрались в лучики.
— Какая красота, — сказала она тихо. — Прямо как в той сказке, которую мой муж любил читать.
В этот момент колокольчик в кармане Тимы звякнул.
«Дзинь!»
Звук был чистый и радостный.
Снежные кони поклонились бабушке, потом Тиме. И вдруг рассыпались миллионами блестящих искорок. Они закружились в воздухе, как живой снегопад, и растаяли, не успев коснуться земли.
— Вот это да! — ахнула бабушка.
— Это службишка, не служба; Служба всё, брат, впереди! — важно заявил Сивый и хлопнул ушами. — А теперь, Тимушка, пора домой. Аня волнуется.
— Можно я ещё немного побуду? — попросил Тима. — Помогу бабушке птиц покормить.
— Можно, — согласился Сивый. — Я подожду вон на той ветке.
Тима спрыгнул со спины конька. Взял у бабушки пакет. Они вместе насыпали крошек в кормушку. Воробьи и синицы слетелись сразу, чувствуя добрые руки.
— Спасибо тебе, мальчик, — сказала бабушка Марфа. — Ты мне сегодня радость подарил. Как в детстве.
— Это Сивый подарил, — честно сказал Тима.
— Сивый... — бабушка задумчиво повторила имя. — Хорошее имя. Волшебное.
Тима побежал к скамейке, где сидел Сивый.
— Получилось! — крикнул он. — Она улыбнулась!
— Я же говорил, — Сивый подмигнул. — Доброта, она как эхо. Крикни ей — она вернётся.
Они пошли к дому. Старое пятиэтажное здание стояло рядом. Окна их квартиры смотрели прямо на сквер.
Тима поднялся к себе. Мама вышла из гостиной. Она увидела сына, его горящие глаза, румянец на щеках.
— Тимочка, ты где был? — спросила она.
— Гулял. В сквере. И мы летали!
— Летали? — мама удивлённо подняла брови.
— Да! На Сивом! Он маленький, всего три вершка, но летает быстрее стрелы! И он сделал снежных коней с золотыми гривами! Как в сказке про Ивана!
Мама посмотрела на него долго-долго. Потом вздохнула. И вдруг... улыбнулась. Не так, как раньше. А по-настоящему. Тепло.
— Знаешь, Тима, — сказала она тихо. — Папа бы тоже хотел полетать на таком коньке.
— Он видел! — уверенно сказал Тима. — Сверху! С неба!
Мама присела рядом. Обняла его крепко-крепко.
— Может, и правда видел. Спасибо, сынок. Ты мне сегодня радость подарил.
Вечером, когда Аня вернулась из библиотеки, они сидели на кухне. Мама поставила на стол горячий чай.
— Знаешь, Тима, — сказала Аня. — Я сегодня читала, что Ершов написал сказку, когда был совсем молодым. Почти как я. И там Конёк-Горбунок умел всё: и летать, и коней создавать, и жар-птицу ловить.
— А Сивый умеет! — перебил Тима. — Он мне показал! Он сказал: «Это службишка, не служба!»
Мама и Аня переглянулись. И рассмеялись. Впервые за этот день. По-настоящему.
Тима посмотрел на них. На сестру. На маму. На окно, за которым темнело над сквером.
Ему стало тепло. Не от чая. А от чего-то внутри.
Перед сном Тима открыл дневник. Взял карандаш.
День первый. Я нашёл первую улыбку. У бабушки Марфы. А ещё мы летали! Сивый маленький, всего три вершка, но летает быстрее стрелы. Он сделал снежных коней с золотыми гривами. Мама тоже улыбнулась сегодня. Она сказала, что папа бы хотел полетать. Завтра будем искать вторую улыбку.
Тима закрыл дневник. Положил колокольчик на тумбочку.
За окном выл ветер. Но в комнате было тихо.
Колокольчик звякнул один раз. Тихо.
— Спи, Тимушка, — будто сказал кто-то невидимый. — Завтра будет новый день. И новая улыбка. Не печалься. Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю!
Тима закрыл глаза. Ему приснилось, что он летит над Тобольском. На спине у него сидит маленький конёк. В кепке. В разных кроссовках. С двумя горбами.
Они летели к Кремлю. К звёздам. К папе.
И папа улыбался им сверху.
Мама и Аня переглянулись. И рассмеялись. Впервые за этот день. По-настоящему.
Тима посмотрел на них. На сестру. На маму. На окно, за которым темнело над сквером.
Ему стало тепло. Не от чая. А от чего-то внутри.
Перед сном Тима открыл дневник. Взял карандаш.
День первый. Я нашёл первую улыбку. У бабушки Марфы. А ещё мы летали! Сивый маленький, всего три вершка, но летает быстрее стрелы. Он сделал снежных коней с золотыми гривами. Мама тоже улыбнулась сегодня. Она сказала, что папа бы хотел полетать. Завтра будем искать вторую улыбку.
Тима закрыл дневник. Положил колокольчик на тумбочку.
За окном выл ветер. Но в комнате было тихо.
Колокольчик звякнул один раз. Тихо.
— Спи, Тимушка, — будто сказал кто-то невидимый. — Завтра будет новый день. И новая улыбка. Не печалься. Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю!
Тима закрыл глаза. Ему приснилось, что он летит над Тобольском. На спине у него сидит маленький конёк. В кепке. В разных кроссовках. С двумя горбами.
Они летели к Кремлю. К звёздам. К папе.
И папа улыбался им сверху.
ГЛАВА 3. ЛЕДЯНЫЕ КОНЬКИ И МАМИНО СЕРДЦЕ
Утро выдалось тихим, но немного грустным. За окном квартиры на улице Ремезова кружились ленивые снежинки, словно им тоже было скучно лететь в одиночестве.
Тима сидел на подоконнике и смотрел на сквер. Рядом стоял Сивый. Сегодня конёк был каким-то особенно серьёзным. Его аршинные уши не хлопали, а были слегка опущены вниз.
— Не печалься, Тимушка, — тихо сказал Сивый, хотя грустил он сам. — Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю! Только гляди, вон в тот дом, через дорогу. Видишь окно на третьем этаже?
Тима посмотрел. Там, за занавеской с оленями, кто-то сидел. Девочка. Она обняла колени руками и смотрела в одну точку. На подоконнике стояла нетронутая чашка какао.
— Это Валя, — объяснил Сивый. — Ей двенадцать лет. Её мама уехала далеко-далеко, на самый Север, работать вахтой. Чтобы купить Вале новые коньки и тёплую куртку. Мама уехала неделю назад. А Вале кажется, что прошла целая вечность.
— Разве она не может вернуться? — спросил Тима.
— Может, — вздохнул Сивый. — Но она думает, что должна терпеть ради денег. А Валя думает, что её забыли. Обе грустят, Тимушка. И эта грусть замораживает сердце крепче любого мороза.
— Как же им помочь? — Тима почувствовал, как сжалось его собственное сердце. Ему вспомнилось, как он скучал по папе.
— Эх, Тимушка, — Сивый встряхнул гривкой, и с неё посыпались искорки. — Помнишь, как в сказке я дарил Ивану коней золотогривых? Да таких, каких поныне не бывало? Так и мы подарим Вале чудо. Но не простое, а ледяное. Чтобы оно растопило лёд в её душе и позвало маму домой.
— Я готов! — выпалил Тима. — Что делать?
— А делать вот что! — Сивый подпрыгнул и лихо щёлкнул копытами. — Это службишка, не служба; Служба всё, брат, впереди! Садись на спину! Полетели во двор к Вале!
Тима мигом оседлал конька. Сивый встряхнулся, встал на лапки, встрепенулся, хлопнул гривкой, захрапел — и стрелою полетел через дорогу!
Они приземлились в тихом дворе панельного дома. Здесь не было детей. Только старый сугроб да качели, скрипящие на ветру.
— Сейчас будет чудо, ни в сказке сказать, ни пером описать! — объявил Сивый.
Он топнул копытом о промёрзшую землю. Хлопнул своими огромными ушами. И запел тонким, звонким голоском:
Эй, снега белые, вьюги лихие!
Встаньте конями, молодые!
ривы — из инея, хвосты — из льда
Чтоб не грустила девочка никогда
И случилось невероятное!
Из сугробов, из сосулек, с карнизов подъезда начали подниматься фигуры. Они росли на глазах, сверкая на зимнем солнце. Через минуту во дворе стояли три прекрасных коня.
Но это были не обычные лошади! Они были сделаны из чистого, прозрачного льда. Их гривы переливались всеми цветами радуги, как бензиновые пятна на лужах. Копыта звенели, словно хрустальные колокольчики. А глаза светились мягким голубым светом.
Они фыркали паром, били копытами и тихо ржали, словно звали кого-то.
В этот момент занавеска в окне третьего этажа дрогнула. Валя подняла голову. Её глаза расширились от удивления. Она подбежала ближе к стеклу, прижалась ладонями.
Ледяные кони увидели её. Самый красивый, с гривой цвета северного сияния, сделал шаг к подъезду и громко заржал. Звук был похож на музыку.
Валя выбежала из подъезда. Она была в домашнем свитере и без шапки, но ей, казалось, было не холодно.
— Какие красивые… — прошептала она, протягивая руку.
Ледяной конь ласково ткнулся мордой в её ладонь. Он был холодным, но от него исходило странное тепло.
— Это Сивый прислал, — сказал Тима, подходя ближе. — Он сказал, что когда в сердце много любви, даже лёд может стать тёплым.
Валя посмотрела на Тиму, и в её глазах заблестели слёзы.
— Мама любит меня, — тихо сказала она. — Но она так далеко. Я скучаю.
— Любовь не знает расстояний, — серьёзно сказал Тима. — Сивый говорит, что эти кони — как маяк. Они показывают маме дорогу домой.
Словно в ответ, самый большой ледяной конь поднял голову к небу и издал долгий, протяжный звук. Он был похож на гудок поезда или свист ветра в трубах, но такой родной и понятный.
Валя закрыла глаза и прошептала:
— Мамочка, приезжай. Мне не нужны коньки. Мне нужна ты.
В этот момент колокольчик в кармане Тимы звякнул так громко, что птицы вспорхнули с деревьев.
ДЗИНЬ-ДЗИНЬ!
— Смотри! — воскликнул Сивый, указывая копытом на дорогу.
Из-за угла дома выходила женщина. Большая сумка за спиной, шапка съехала набок, лицо уставшее, но глаза… глаза светились счастьем. Она бежала, роняя варежку, не замечая мороза.
— Мама! — закричала Валя.
Она бросилась навстречу. Женщина подхватила дочь на руки, кружила, смеялась и плакала одновременно.
— Валечка! Доченька! Я не вытерпела! — причитала мама, зарываясь лицом в её волосы. — Увидела сон, будто ты зовёшь. Или ветер шепнул… Не знаю!
Бросила всё и на первый рейс! Прости меня, родная!
— Я знала! Я знала, что ты приедешь! — смеялась Валя сквозь слёзы.
Они обнимались посреди двора, а вокруг них тихо кружили ледяные кони, освещая их своим волшебным светом. Казалось, сам воздух стал теплее.
Сивый довольно фыркнул.
— Видишь, Тимушка? Лёд растаял. Любовь сильнее любой вахты и любых километров.
Ледяные кони поклонились маме с Валей. Потом они медленно начали превращаться в тысячи сверкающих искорок. Искры взмыли в небо, закружились весёлым вихрем и растаяли, оставив после себя лишь ощущение праздника.
— Кто это был? — удивлённо спросила мама, оглядываясь. — Мне показалось, тут были лошади…
— Это ангелы, мам, — серьёзно сказала Валя, держа её за руку. — Или просто чудо.
Она посмотрела на Тиму и Сивого, которые стояли в сторонке. Валя подмигнула им.
— Спасибо вам.
— Не печалься! — крикнул ей вслед Сивый. — Велика беда была, да кончилась!
Мама и Валя пошли домой, крепко держась за руки. Из открытого окна уже пахло вкусным обедом и слышался их смех.
Тима вздохнул с облегчением.
— Сивый, а правда, что это ты маму позвал?
Сивый хитро подмигнул и поправил свою кепку «Тобольск».
— Я только коней сделал, Тимушка. А позвала её любовь Валиного сердца. Я лишь помог ей услышать этот зов. Ведь я хоть росту небольшого, Да сменю коня другого: Как пущусь да побегу, Так и маму к дочке верну!
Они пошли обратно к своему дому. Солнце уже садилось, окрашивая снег в розовый цвет. Тобольский Кремль вдали сиял золотом.
— Знаешь, Сивый, — сказал Тима. — Мне кажется, мы нашли ещё одну улыбку.
— Ещё бы! — фыркнул конёк. — И какую! Самую тёплую. Ту, что возвращается из далёких краёв.
Тима положил руку на карман, где лежал колокольчик. Он был горячим.
— А папа тоже меня слышит? Если я очень сильно захочу?
Сивый остановился. Его янтарные глаза стали очень добрыми и грустными одновременно. Он положил голову мальчику на плечо.
— Слышит, Тимушка. Всегда слышит. Любовь, она как телефонная связь между небом и землёй. Никакие помехи ей не страшны. Ты только верь. И улыбайся. Тогда ему там будет светло.
Тима улыбнулся. Настоящей, светлой улыбкой. И ему показалось, что где-то высоко-высоко, над заснеженным городом, кто-то очень родной улыбнулся в ответ.
Вечер опускался на Тобольск. В окнах зажигались огни. Где-то плакали от счастья, где-то смеялись, где-то просто пили чай. Но в каждом доме, где любили друг друга, было тепло. Даже в самые сильные морозы.
Утро выдалось тихим, но немного грустным. За окном квартиры на улице Ремезова кружились ленивые снежинки, словно им тоже было скучно лететь в одиночестве.
Тима сидел на подоконнике и смотрел на сквер. Рядом стоял Сивый. Сегодня конёк был каким-то особенно серьёзным. Его аршинные уши не хлопали, а были слегка опущены вниз.
— Не печалься, Тимушка, — тихо сказал Сивый, хотя грустил он сам. — Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю! Только гляди, вон в тот дом, через дорогу. Видишь окно на третьем этаже?
Тима посмотрел. Там, за занавеской с оленями, кто-то сидел. Девочка. Она обняла колени руками и смотрела в одну точку. На подоконнике стояла нетронутая чашка какао.
— Это Валя, — объяснил Сивый. — Ей двенадцать лет. Её мама уехала далеко-далеко, на самый Север, работать вахтой. Чтобы купить Вале новые коньки и тёплую куртку. Мама уехала неделю назад. А Вале кажется, что прошла целая вечность.
— Разве она не может вернуться? — спросил Тима.
— Может, — вздохнул Сивый. — Но она думает, что должна терпеть ради денег. А Валя думает, что её забыли. Обе грустят, Тимушка. И эта грусть замораживает сердце крепче любого мороза.
— Как же им помочь? — Тима почувствовал, как сжалось его собственное сердце. Ему вспомнилось, как он скучал по папе.
— Эх, Тимушка, — Сивый встряхнул гривкой, и с неё посыпались искорки. — Помнишь, как в сказке я дарил Ивану коней золотогривых? Да таких, каких поныне не бывало? Так и мы подарим Вале чудо. Но не простое, а ледяное. Чтобы оно растопило лёд в её душе и позвало маму домой.
— Я готов! — выпалил Тима. — Что делать?
— А делать вот что! — Сивый подпрыгнул и лихо щёлкнул копытами. — Это службишка, не служба; Служба всё, брат, впереди! Садись на спину! Полетели во двор к Вале!
Тима мигом оседлал конька. Сивый встряхнулся, встал на лапки, встрепенулся, хлопнул гривкой, захрапел — и стрелою полетел через дорогу!
Они приземлились в тихом дворе панельного дома. Здесь не было детей. Только старый сугроб да качели, скрипящие на ветру.
— Сейчас будет чудо, ни в сказке сказать, ни пером описать! — объявил Сивый.
Он топнул копытом о промёрзшую землю. Хлопнул своими огромными ушами. И запел тонким, звонким голоском:
Эй, снега белые, вьюги лихие!
Встаньте конями, молодые!
ривы — из инея, хвосты — из льда
Чтоб не грустила девочка никогда
И случилось невероятное!
Из сугробов, из сосулек, с карнизов подъезда начали подниматься фигуры. Они росли на глазах, сверкая на зимнем солнце. Через минуту во дворе стояли три прекрасных коня.
Но это были не обычные лошади! Они были сделаны из чистого, прозрачного льда. Их гривы переливались всеми цветами радуги, как бензиновые пятна на лужах. Копыта звенели, словно хрустальные колокольчики. А глаза светились мягким голубым светом.
Они фыркали паром, били копытами и тихо ржали, словно звали кого-то.
В этот момент занавеска в окне третьего этажа дрогнула. Валя подняла голову. Её глаза расширились от удивления. Она подбежала ближе к стеклу, прижалась ладонями.
Ледяные кони увидели её. Самый красивый, с гривой цвета северного сияния, сделал шаг к подъезду и громко заржал. Звук был похож на музыку.
Валя выбежала из подъезда. Она была в домашнем свитере и без шапки, но ей, казалось, было не холодно.
— Какие красивые… — прошептала она, протягивая руку.
Ледяной конь ласково ткнулся мордой в её ладонь. Он был холодным, но от него исходило странное тепло.
— Это Сивый прислал, — сказал Тима, подходя ближе. — Он сказал, что когда в сердце много любви, даже лёд может стать тёплым.
Валя посмотрела на Тиму, и в её глазах заблестели слёзы.
— Мама любит меня, — тихо сказала она. — Но она так далеко. Я скучаю.
— Любовь не знает расстояний, — серьёзно сказал Тима. — Сивый говорит, что эти кони — как маяк. Они показывают маме дорогу домой.
Словно в ответ, самый большой ледяной конь поднял голову к небу и издал долгий, протяжный звук. Он был похож на гудок поезда или свист ветра в трубах, но такой родной и понятный.
Валя закрыла глаза и прошептала:
— Мамочка, приезжай. Мне не нужны коньки. Мне нужна ты.
В этот момент колокольчик в кармане Тимы звякнул так громко, что птицы вспорхнули с деревьев.
ДЗИНЬ-ДЗИНЬ!
— Смотри! — воскликнул Сивый, указывая копытом на дорогу.
Из-за угла дома выходила женщина. Большая сумка за спиной, шапка съехала набок, лицо уставшее, но глаза… глаза светились счастьем. Она бежала, роняя варежку, не замечая мороза.
— Мама! — закричала Валя.
Она бросилась навстречу. Женщина подхватила дочь на руки, кружила, смеялась и плакала одновременно.
— Валечка! Доченька! Я не вытерпела! — причитала мама, зарываясь лицом в её волосы. — Увидела сон, будто ты зовёшь. Или ветер шепнул… Не знаю!
Бросила всё и на первый рейс! Прости меня, родная!
— Я знала! Я знала, что ты приедешь! — смеялась Валя сквозь слёзы.
Они обнимались посреди двора, а вокруг них тихо кружили ледяные кони, освещая их своим волшебным светом. Казалось, сам воздух стал теплее.
Сивый довольно фыркнул.
— Видишь, Тимушка? Лёд растаял. Любовь сильнее любой вахты и любых километров.
Ледяные кони поклонились маме с Валей. Потом они медленно начали превращаться в тысячи сверкающих искорок. Искры взмыли в небо, закружились весёлым вихрем и растаяли, оставив после себя лишь ощущение праздника.
— Кто это был? — удивлённо спросила мама, оглядываясь. — Мне показалось, тут были лошади…
— Это ангелы, мам, — серьёзно сказала Валя, держа её за руку. — Или просто чудо.
Она посмотрела на Тиму и Сивого, которые стояли в сторонке. Валя подмигнула им.
— Спасибо вам.
— Не печалься! — крикнул ей вслед Сивый. — Велика беда была, да кончилась!
Мама и Валя пошли домой, крепко держась за руки. Из открытого окна уже пахло вкусным обедом и слышался их смех.
Тима вздохнул с облегчением.
— Сивый, а правда, что это ты маму позвал?
Сивый хитро подмигнул и поправил свою кепку «Тобольск».
— Я только коней сделал, Тимушка. А позвала её любовь Валиного сердца. Я лишь помог ей услышать этот зов. Ведь я хоть росту небольшого, Да сменю коня другого: Как пущусь да побегу, Так и маму к дочке верну!
Они пошли обратно к своему дому. Солнце уже садилось, окрашивая снег в розовый цвет. Тобольский Кремль вдали сиял золотом.
— Знаешь, Сивый, — сказал Тима. — Мне кажется, мы нашли ещё одну улыбку.
— Ещё бы! — фыркнул конёк. — И какую! Самую тёплую. Ту, что возвращается из далёких краёв.
Тима положил руку на карман, где лежал колокольчик. Он был горячим.
— А папа тоже меня слышит? Если я очень сильно захочу?
Сивый остановился. Его янтарные глаза стали очень добрыми и грустными одновременно. Он положил голову мальчику на плечо.
— Слышит, Тимушка. Всегда слышит. Любовь, она как телефонная связь между небом и землёй. Никакие помехи ей не страшны. Ты только верь. И улыбайся. Тогда ему там будет светло.
Тима улыбнулся. Настоящей, светлой улыбкой. И ему показалось, что где-то высоко-высоко, над заснеженным городом, кто-то очень родной улыбнулся в ответ.
Вечер опускался на Тобольск. В окнах зажигались огни. Где-то плакали от счастья, где-то смеялись, где-то просто пили чай. Но в каждом доме, где любили друг друга, было тепло. Даже в самые сильные морозы.
ГЛАВА 4. СЛУЖБИШКА И ШКОЛЬНЫЙ ДОМОВОЙ
Утро началось не с солнца, а с тихого шёпота за окном. Ветер стучался в рамы старого пятиэтажного дома, как будто просился внутрь согреться.
Тима открыл глаза. На тумбочке серебряный колокольчик сиял так ярко, что лучи бежали по потолку зайчиками.
— Значит, сегодня будет чудо, — прошептал мальчик.
Он вскочил с кровати, натянул валенки и подбежал к окну. Сквер Ершова лежал внизу, белый и пушистый. А в десяти минутах ходьбы, за поворотом, виднелась крыша старой школы.
Жёлтое здание с белыми колоннами стояло важно, как старый купец в праздничном кафтане.
— Не печалься, Тимушка! — раздался знакомый голос из-под подушки.
Тима оглянулся. На подушке сидел Сивый. Он по-прежнему был в кепке «Тобольск» и разных кроссовках. Уши его смешно хлопали.
— Я не хочу в школу, — признался Тима. — Там все чужие. И здание старое, вдруг там страшно?
— Эх, Тимушка, — вздохнул Сивый. — Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю! В старых домах не страшно, а уютно. Там домовые живут! Школьные, между прочим, самые умные.
— Домовые? В школе? — удивился Тима.
— А то! — хихикнул Сивый. — Каждый уважающий себя дом имеет домового.
А твоя школа — здание старинное, тут домовой должен быть учёный, в очках и с указкой! Это службишка, не служба; Служба всё, брат, впереди! Пойдём, познакомлю!
Тима рассмеялся. Страх прошёл. Он быстро оделся, позавтракал и побежал вниз. Мама ещё спала, а Аня собирала книги для экзаменов.
— Я в школу, пораньше! — крикнул Тима на бегу.
Школа встречала их тишиной. Коридоры пахли старой краской, деревом и чем-то вкусным, будто в буфете пекли пряники. Тима вошёл в класс 1 «Б». На полке у окна висел «Золотой Ключ Доброго Сердца».
— Здравствуйте, дети! — вошла Мария Ивановна. — Сегодня мы запишем первое доброе дело в Журнал Дружбы. Но ключ должен храниться у самого доброго.
Все заспорили.
— Я вчера портфель поднял!
— А я конфетой поделился!
— Нет, я! Я меня место уступил!
Спор разгорелся не на шутку. Кто-то толкнул соседа, кто-то надул губы. В классе стало холодно и недружно.
И вдруг... «Щёлк!»
Золотой ключ исчез с полки. Будто его и не было.
— Караул! — закричала Мария Ивановна. — Ключ пропал!
Все замерли. Окна закрыты, двери тоже. Ключ мог взять только кто-то из класса. Но никто не признавался. Начались обиды.
— Это ты взял!
— Сам ты вор!
Мария Ивановна грустно покачала головой:
— Какой же это класс, если вы не доверяете друг другу? Без ключа Журнал не откроется. Ищите виноватого.
Тиме стало обидно до слёз. Он выбежал в коридор, сел на подоконник и сунул руку в карман. Колокольчик был ледяным.
— Не плачь, Тимушка, — прошептал голос над ухом.
Тима вздрогнул. Рядом на подоконнике сидел Сивый. А рядом с ним... маленький старичок!
Ростом он был с карандаш, в сером жилете, в очках на носу, а вместо шапки — лоскут от школьной шторы. В руках он держал Золотой Ключ и прятал его за спину.
— Это он! — ахнул Тима. — Это домовой украл ключ!
— Не украл, а спрятал, — поправил старичок тонким голоском. — Меня зовут Евграф. Я школьный домовой уже сто лет. Когда дети ссорятся и обвиняют друг друга, мне становится холодно. Вот я и забрал ключ. Чтобы вы помирились. Ключ доброты не живёт там, где ссора.
Сивый хлопнул ушами:
— Вот видишь, Тима! Я же говорил! Евграф — парень хороший, просто характерный. Любит порядок и дружбу.
— Прости нас, Евграф, — тихо сказал Тима. — Мы больше не будем ссориться.
Домовой Евграф посмотрел на Тиму поверх очков.
— Правда не будете? Обещаете дружить и помогать друг другу?
— Обещаем! — твердо сказал Тима.
— Ну ладно, — смягчился домовой. — Так и быть. Верну ключ. Но с условием: сегодня каждый сделает одно доброе дело без подсказки.
— Договорились! — обрадовался Тима.
Сивый подпрыгнул:
— Ну вот и славно! Велика беда была, да кончилась! Эй, Евграф, а хочешь, я тебе фокус покажу? Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого!
Домовой улыбнулся:
— Покажи, Горбунок. Давно я чудес не видал.
Сивый топнул копытом, хлопнул ушами и крикнул:
— Эй вы, снеги белые, искры золотые! Выходите плясать трепака!
Из рукава его кепки вылетели маленькие светлячки. Они закружились вокруг Евграфа, превратились в крошечного ледяного конька с золотой гривой и ускакали по коридору, оставляя за собой след из блесток.
— Ни в сказке сказать, ни пером описать! — восхитился Евграф. — Ладно, друзья вы мои! Бегите в класс, миритесь. А ключ я сам повешу.
Они вернулись в класс. Дети всё ещё сидели насупленные.
Тима вышел к доске.
— Ребята, ключ не пропадал! Его спрятал школьный домовой Евграф, потому что мы поссорились. Но мы уже помирились! И он вернул ключ!
— Какой домовой? — спросила Катя.
— Маленький, в очках! — объяснил Тима. — Он сказал, что любит только дружных.
В этот момент Золотой Ключ сам собой появился на полке. Он сиял так ярко, что всем стало тепло.
— Ура! — закричали дети.
Мария Ивановна улыбнулась:
— Видите? Чудо случилось, потому что вы помирились. Давайте запишем первое доброе дело: Мы простили друг друга и подружились!
На перемене Тима выглянул в окно. На крыльце школы сидели два маленьких друга. Сивый в кепке и Евграф в жилете. Они пили чай из крошечной чашки и смеялись.
— Молодец, Тимушка! — махнул копытом Сивый. — Видишь, какая простая службишка была! А сколько радости принесла!
Домовой Евграф снял очки, протер их и помахал Тиме рукой.
Тима помахал в ответ. Ему стало тепло. Прямо как от старой школьной печки.
Он сунул руку в карман. Колокольчик был горячим и тихо звякнул: «Дзинь!»
«Это службишка, не служба, — подумал Тима, идя на урок. — Служба всё впереди!»
И он принялся писать первую букву «А» — аккуратно и с улыбкой. А старое здание школы словно довольно мурлыкало, глядя на счастливых детей и двух новых друзей — конька и домового.
Утро началось не с солнца, а с тихого шёпота за окном. Ветер стучался в рамы старого пятиэтажного дома, как будто просился внутрь согреться.
Тима открыл глаза. На тумбочке серебряный колокольчик сиял так ярко, что лучи бежали по потолку зайчиками.
— Значит, сегодня будет чудо, — прошептал мальчик.
Он вскочил с кровати, натянул валенки и подбежал к окну. Сквер Ершова лежал внизу, белый и пушистый. А в десяти минутах ходьбы, за поворотом, виднелась крыша старой школы.
Жёлтое здание с белыми колоннами стояло важно, как старый купец в праздничном кафтане.
— Не печалься, Тимушка! — раздался знакомый голос из-под подушки.
Тима оглянулся. На подушке сидел Сивый. Он по-прежнему был в кепке «Тобольск» и разных кроссовках. Уши его смешно хлопали.
— Я не хочу в школу, — признался Тима. — Там все чужие. И здание старое, вдруг там страшно?
— Эх, Тимушка, — вздохнул Сивый. — Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю! В старых домах не страшно, а уютно. Там домовые живут! Школьные, между прочим, самые умные.
— Домовые? В школе? — удивился Тима.
— А то! — хихикнул Сивый. — Каждый уважающий себя дом имеет домового.
А твоя школа — здание старинное, тут домовой должен быть учёный, в очках и с указкой! Это службишка, не служба; Служба всё, брат, впереди! Пойдём, познакомлю!
Тима рассмеялся. Страх прошёл. Он быстро оделся, позавтракал и побежал вниз. Мама ещё спала, а Аня собирала книги для экзаменов.
— Я в школу, пораньше! — крикнул Тима на бегу.
Школа встречала их тишиной. Коридоры пахли старой краской, деревом и чем-то вкусным, будто в буфете пекли пряники. Тима вошёл в класс 1 «Б». На полке у окна висел «Золотой Ключ Доброго Сердца».
— Здравствуйте, дети! — вошла Мария Ивановна. — Сегодня мы запишем первое доброе дело в Журнал Дружбы. Но ключ должен храниться у самого доброго.
Все заспорили.
— Я вчера портфель поднял!
— А я конфетой поделился!
— Нет, я! Я меня место уступил!
Спор разгорелся не на шутку. Кто-то толкнул соседа, кто-то надул губы. В классе стало холодно и недружно.
И вдруг... «Щёлк!»
Золотой ключ исчез с полки. Будто его и не было.
— Караул! — закричала Мария Ивановна. — Ключ пропал!
Все замерли. Окна закрыты, двери тоже. Ключ мог взять только кто-то из класса. Но никто не признавался. Начались обиды.
— Это ты взял!
— Сам ты вор!
Мария Ивановна грустно покачала головой:
— Какой же это класс, если вы не доверяете друг другу? Без ключа Журнал не откроется. Ищите виноватого.
Тиме стало обидно до слёз. Он выбежал в коридор, сел на подоконник и сунул руку в карман. Колокольчик был ледяным.
— Не плачь, Тимушка, — прошептал голос над ухом.
Тима вздрогнул. Рядом на подоконнике сидел Сивый. А рядом с ним... маленький старичок!
Ростом он был с карандаш, в сером жилете, в очках на носу, а вместо шапки — лоскут от школьной шторы. В руках он держал Золотой Ключ и прятал его за спину.
— Это он! — ахнул Тима. — Это домовой украл ключ!
— Не украл, а спрятал, — поправил старичок тонким голоском. — Меня зовут Евграф. Я школьный домовой уже сто лет. Когда дети ссорятся и обвиняют друг друга, мне становится холодно. Вот я и забрал ключ. Чтобы вы помирились. Ключ доброты не живёт там, где ссора.
Сивый хлопнул ушами:
— Вот видишь, Тима! Я же говорил! Евграф — парень хороший, просто характерный. Любит порядок и дружбу.
— Прости нас, Евграф, — тихо сказал Тима. — Мы больше не будем ссориться.
Домовой Евграф посмотрел на Тиму поверх очков.
— Правда не будете? Обещаете дружить и помогать друг другу?
— Обещаем! — твердо сказал Тима.
— Ну ладно, — смягчился домовой. — Так и быть. Верну ключ. Но с условием: сегодня каждый сделает одно доброе дело без подсказки.
— Договорились! — обрадовался Тима.
Сивый подпрыгнул:
— Ну вот и славно! Велика беда была, да кончилась! Эй, Евграф, а хочешь, я тебе фокус покажу? Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого!
Домовой улыбнулся:
— Покажи, Горбунок. Давно я чудес не видал.
Сивый топнул копытом, хлопнул ушами и крикнул:
— Эй вы, снеги белые, искры золотые! Выходите плясать трепака!
Из рукава его кепки вылетели маленькие светлячки. Они закружились вокруг Евграфа, превратились в крошечного ледяного конька с золотой гривой и ускакали по коридору, оставляя за собой след из блесток.
— Ни в сказке сказать, ни пером описать! — восхитился Евграф. — Ладно, друзья вы мои! Бегите в класс, миритесь. А ключ я сам повешу.
Они вернулись в класс. Дети всё ещё сидели насупленные.
Тима вышел к доске.
— Ребята, ключ не пропадал! Его спрятал школьный домовой Евграф, потому что мы поссорились. Но мы уже помирились! И он вернул ключ!
— Какой домовой? — спросила Катя.
— Маленький, в очках! — объяснил Тима. — Он сказал, что любит только дружных.
В этот момент Золотой Ключ сам собой появился на полке. Он сиял так ярко, что всем стало тепло.
— Ура! — закричали дети.
Мария Ивановна улыбнулась:
— Видите? Чудо случилось, потому что вы помирились. Давайте запишем первое доброе дело: Мы простили друг друга и подружились!
На перемене Тима выглянул в окно. На крыльце школы сидели два маленьких друга. Сивый в кепке и Евграф в жилете. Они пили чай из крошечной чашки и смеялись.
— Молодец, Тимушка! — махнул копытом Сивый. — Видишь, какая простая службишка была! А сколько радости принесла!
Домовой Евграф снял очки, протер их и помахал Тиме рукой.
Тима помахал в ответ. Ему стало тепло. Прямо как от старой школьной печки.
Он сунул руку в карман. Колокольчик был горячим и тихо звякнул: «Дзинь!»
«Это службишка, не служба, — подумал Тима, идя на урок. — Служба всё впереди!»
И он принялся писать первую букву «А» — аккуратно и с улыбкой. А старое здание школы словно довольно мурлыкало, глядя на счастливых детей и двух новых друзей — конька и домового.
ГЛАВА 5. ЛЕДЯНОЙ ГОРОДОК И СЕРДЦЕ ЗИМЫ
Зима в Тобольске наступила внезапно. За одну ночь город укутался в белый пух, а река Иртыш сковалась крепким льдом. Но самое главное чудо случилось у подножия Кремля.
Тима стоял у окна их квартиры. Отсюда, с пятого этажа, весь ледяной городок был виден как на ладони.
— Мама, Аня, смотрите! — закричал он. — Он уже готов!
Мама подошла к окну, вытирая руки о полотенце. Аня отложила толстую книгу «История Тобольска» и тоже присоединилась к ним.
Внизу, прямо под окнами, сияло нечто невероятное. Мастера вырезали изо льда целые улицы. Высокие арки переливались всеми цветами радуги: синим, изумрудным, рубиновым. Ледяные башни уходили в небо, словно кристальные свечи.
Но самым красивым был «Ледяной Дворец». Он стоял в центре городка, огромный и величественный. Изнутри его подсвечивали разноцветные огни, и казалось, что стены дышат светом.
А рядом с дворцом, чуть поодаль, возвышалась фигура. Маленькая, но гордая. Два горба, аршинные уши, задорный хвост. Это был Конёк-Горбунок, вырезанный из чистого льда.
— Какая красота, — прошептала мама. — Прямо как в сказке.
— Это не просто сказка, — серьёзно сказала Аня, поправляя очки. — Я читала в архивах, что раньше, сто лет назад, на этом месте мастера вырезали фигуры из сказок Ершова. Говорили, что в самую новогоднюю ночь, когда бьют куранты, ледяной Конёк оживает. Но это только легенда.
Тима прижался носом к холодному стеклу.
— А вдруг правда?
Из кармана его пижамы тихо звякнуло. Тима сунул руку внутрь. Колокольчик был горячим, как уголёк.
— Не печалься, Тимушка! — раздался шёпот из-под подушки.
Тима оглянулся. На подушке сидел Сивый. В темноте комнаты его янтарные глаза светились мягким светом.
— Ты видел? — спросил Тима. — Там, внизу! Это же ты!
— Вижу, — улыбнулся Сивый. — Красиво сделали, старались. Да только холодно ему там одному, без души. Лед есть лед. Ему нужно сердце.
— Сердце? — удивился Тима.
— У каждого ледяного чуда должно быть сердце, — объяснил Сивый. — Иначе оно растает с первым солнцем, не дожив до весны. В старой сказке у меня было верное слово Ивана. А здесь? Здесь нужно что-то другое. Что-то очень тёплое.
— Что же делать? — встревожился Тима. — Он же растает!
— Эх, Тимушка, велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю! — Сивый хлопнул ушами. — Только нам понадобится помощь твоей сестры. Она ведь у тебя учёная, всё про Тобольск знает. Будим Аню!
— Нет! — испугался Тима. — Она рассердится.
— Не рассердится, если дело важное, — настаивал Сивый. — Зови. Время не ждёт. Куранты скоро бить начнут.
Тима робко подошёл к дивану, где дремала Аня с книгой на груди.
— Аня... проснись. Чудо случается.
Аня открыла глаза. Потёрла их, посмотрела на брата, потом на маленького конька на подушке.
— Сивый? — она не удивилась, будто знала, что он придёт. — Что стряслось?
— Ледяной городок в беде, — серьёзно сказал конёк. — Фигуре моей ледяной сердца не хватает. Растает она ночью, не дожив до утра. Аня, ты ведь знаешь старинные предания Тобольска? Где берут силу ледяные чудеса?
Аня села, задумалась. Глаза её забегали по страницам книги.
— Постойте... Я читала... В старых рукописях писали, что первый ледяной городок строили ещё при царе Алексее. И чтобы он стоял всю зиму, люди должны были зажечь в центре «Огонь Дружбы». Не простой огонь, а собранный из домашних очагов. Каждый житель приносил по угольку из своей печки, складывали в большой жаровню, и этот общий огонь согревал лёд изнутри.
— Огонь Дружбы! — воскликнул Сивый. — Вот оно что! Но где его взять сейчас? Печек-то в квартирах нет.
— Есть! — вдруг догадался Тима. — У нас есть свечи! Мама всегда зажигает свечи под Новый год. И у соседей тоже! Посмотрите, сколько огней в окнах!
Сивый хлопнул себя по лбу копытом.
— Верно, Тимушка! Огни в окнах — это и есть современные угольки! Если мы соберём свет из всех окон, направим его на ледяного конька — он обретёт сердце!
— Но как собрать свет? — спросила Аня. — Он же далеко.
— А для этого я и есть! — гордо заявил Сивый. — Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого! Как пущусь да побегу, так и свет настигу! Садитесь оба! Быстрее!
Тима и Аня переглянулись. Потом быстро оделись поверх пижам: пуховики, шапки, шарфы. Тима схватил колокольчик, Аня — книгу.
Сивый вырос на глазах. Он подлетел к открытой форточке.
— Держитесь за гриву! Полетели!
Они вылетели из окна пятого этажа и повисли над спящим городом. Ветер свистел в ушах, но было тепло от дыхания Сивого.
Внизу сиял ледяной городок. Ледяной Конёк-Горбунок стоял грустный и тусклый. Неоновый Конёк мигал, но света ему не хватало.
— Сивый, смотри! — крикнул Тима. — Огни гаснут!
Действительно, подсветка во дворце начала меркнуть. Лёд становился серым.
— Нужно действовать быстрее! — крикнул Сивый. — Аня, читай заклинание из своей книги! То, про единство!
Аня раскрыла книгу на странице со старинной колядкой и громко, чтобы слышал весь город, прочитала:
«Свет к свету, искра к искре,
Соберитесь в одной быстрой струйке!
Кто в окне огонь зажёг,
Тот добро беречь смог!
Свет домашний, свет семейный,
Стань для льда теплом целебным!»
Тима достал колокольчик и позвонил изо всех сил. ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ!
И случилось чудо, ни в сказке сказать, ни пером описать!
Из окон домов, расположенных вокруг сквера, вылетели тонкие золотые лучи. Жёлтые, белые, оранжевые. Они тянулись к ледяному городку, как нити паутины. Лучи сплетались в один огромный поток света и ударили прямо в грудь ледяному Коньку-Горбунку.
Лёд вспыхнул!
Фигура засияла таким ярким, живым светом, что стало светло, как днём. Ледяной Конёк поднял голову, махнул хвостом (ледяные осколки посыпались, как конфетти) и заржал. Звук был похож на хрустальный звон.
Зима в Тобольске наступила внезапно. За одну ночь город укутался в белый пух, а река Иртыш сковалась крепким льдом. Но самое главное чудо случилось у подножия Кремля.
Тима стоял у окна их квартиры. Отсюда, с пятого этажа, весь ледяной городок был виден как на ладони.
— Мама, Аня, смотрите! — закричал он. — Он уже готов!
Мама подошла к окну, вытирая руки о полотенце. Аня отложила толстую книгу «История Тобольска» и тоже присоединилась к ним.
Внизу, прямо под окнами, сияло нечто невероятное. Мастера вырезали изо льда целые улицы. Высокие арки переливались всеми цветами радуги: синим, изумрудным, рубиновым. Ледяные башни уходили в небо, словно кристальные свечи.
Но самым красивым был «Ледяной Дворец». Он стоял в центре городка, огромный и величественный. Изнутри его подсвечивали разноцветные огни, и казалось, что стены дышат светом.
А рядом с дворцом, чуть поодаль, возвышалась фигура. Маленькая, но гордая. Два горба, аршинные уши, задорный хвост. Это был Конёк-Горбунок, вырезанный из чистого льда.
— Какая красота, — прошептала мама. — Прямо как в сказке.
— Это не просто сказка, — серьёзно сказала Аня, поправляя очки. — Я читала в архивах, что раньше, сто лет назад, на этом месте мастера вырезали фигуры из сказок Ершова. Говорили, что в самую новогоднюю ночь, когда бьют куранты, ледяной Конёк оживает. Но это только легенда.
Тима прижался носом к холодному стеклу.
— А вдруг правда?
Из кармана его пижамы тихо звякнуло. Тима сунул руку внутрь. Колокольчик был горячим, как уголёк.
— Не печалься, Тимушка! — раздался шёпот из-под подушки.
Тима оглянулся. На подушке сидел Сивый. В темноте комнаты его янтарные глаза светились мягким светом.
— Ты видел? — спросил Тима. — Там, внизу! Это же ты!
— Вижу, — улыбнулся Сивый. — Красиво сделали, старались. Да только холодно ему там одному, без души. Лед есть лед. Ему нужно сердце.
— Сердце? — удивился Тима.
— У каждого ледяного чуда должно быть сердце, — объяснил Сивый. — Иначе оно растает с первым солнцем, не дожив до весны. В старой сказке у меня было верное слово Ивана. А здесь? Здесь нужно что-то другое. Что-то очень тёплое.
— Что же делать? — встревожился Тима. — Он же растает!
— Эх, Тимушка, велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю! — Сивый хлопнул ушами. — Только нам понадобится помощь твоей сестры. Она ведь у тебя учёная, всё про Тобольск знает. Будим Аню!
— Нет! — испугался Тима. — Она рассердится.
— Не рассердится, если дело важное, — настаивал Сивый. — Зови. Время не ждёт. Куранты скоро бить начнут.
Тима робко подошёл к дивану, где дремала Аня с книгой на груди.
— Аня... проснись. Чудо случается.
Аня открыла глаза. Потёрла их, посмотрела на брата, потом на маленького конька на подушке.
— Сивый? — она не удивилась, будто знала, что он придёт. — Что стряслось?
— Ледяной городок в беде, — серьёзно сказал конёк. — Фигуре моей ледяной сердца не хватает. Растает она ночью, не дожив до утра. Аня, ты ведь знаешь старинные предания Тобольска? Где берут силу ледяные чудеса?
Аня села, задумалась. Глаза её забегали по страницам книги.
— Постойте... Я читала... В старых рукописях писали, что первый ледяной городок строили ещё при царе Алексее. И чтобы он стоял всю зиму, люди должны были зажечь в центре «Огонь Дружбы». Не простой огонь, а собранный из домашних очагов. Каждый житель приносил по угольку из своей печки, складывали в большой жаровню, и этот общий огонь согревал лёд изнутри.
— Огонь Дружбы! — воскликнул Сивый. — Вот оно что! Но где его взять сейчас? Печек-то в квартирах нет.
— Есть! — вдруг догадался Тима. — У нас есть свечи! Мама всегда зажигает свечи под Новый год. И у соседей тоже! Посмотрите, сколько огней в окнах!
Сивый хлопнул себя по лбу копытом.
— Верно, Тимушка! Огни в окнах — это и есть современные угольки! Если мы соберём свет из всех окон, направим его на ледяного конька — он обретёт сердце!
— Но как собрать свет? — спросила Аня. — Он же далеко.
— А для этого я и есть! — гордо заявил Сивый. — Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого! Как пущусь да побегу, так и свет настигу! Садитесь оба! Быстрее!
Тима и Аня переглянулись. Потом быстро оделись поверх пижам: пуховики, шапки, шарфы. Тима схватил колокольчик, Аня — книгу.
Сивый вырос на глазах. Он подлетел к открытой форточке.
— Держитесь за гриву! Полетели!
Они вылетели из окна пятого этажа и повисли над спящим городом. Ветер свистел в ушах, но было тепло от дыхания Сивого.
Внизу сиял ледяной городок. Ледяной Конёк-Горбунок стоял грустный и тусклый. Неоновый Конёк мигал, но света ему не хватало.
— Сивый, смотри! — крикнул Тима. — Огни гаснут!
Действительно, подсветка во дворце начала меркнуть. Лёд становился серым.
— Нужно действовать быстрее! — крикнул Сивый. — Аня, читай заклинание из своей книги! То, про единство!
Аня раскрыла книгу на странице со старинной колядкой и громко, чтобы слышал весь город, прочитала:
«Свет к свету, искра к искре,
Соберитесь в одной быстрой струйке!
Кто в окне огонь зажёг,
Тот добро беречь смог!
Свет домашний, свет семейный,
Стань для льда теплом целебным!»
Тима достал колокольчик и позвонил изо всех сил. ДЗИНЬ-ДЗИНЬ-ДЗИНЬ!
И случилось чудо, ни в сказке сказать, ни пером описать!
Из окон домов, расположенных вокруг сквера, вылетели тонкие золотые лучи. Жёлтые, белые, оранжевые. Они тянулись к ледяному городку, как нити паутины. Лучи сплетались в один огромный поток света и ударили прямо в грудь ледяному Коньку-Горбунку.
Лёд вспыхнул!
Фигура засияла таким ярким, живым светом, что стало светло, как днём. Ледяной Конёк поднял голову, махнул хвостом (ледяные осколки посыпались, как конфетти) и заржал. Звук был похож на хрустальный звон.
Рядом неоновый Конёк тоже ожил. Огни побежали по его контуру весёлой плясовой. Он сделал круг почета вокруг ледяного друга.
— Получилось! — закричала Аня, смеясь от счастья. — Он живой!
— Велика была беда, да кончилась! — радовался Сивый, кружась в воздухе. — Видите, Тимушка? Сердце ледяного чуда — это свет людских сердец. Пока в домах горят огни — сказка стоит нерушимо!
Внизу, в городке, собрались люди. Они выходили из подъездов, смотрели на небо, где кружили три силуэта, и показывали пальцами.
— Смотрите! Там кто-то летит!
— Это ангелы!
— Нет, это Конёк-Горбунок с детьми!
Ледяной Конёк внизу поклонился Тиме. И вдруг его голос, звонкий и морозный, донёсся до них:
— Спасибо вам! Теперь я простою до самой весны. Буду охранять сон города.
Сивый снизился и аккуратно опустил детей на балкон их квартиры.
— Ну что, службишка выполнена? — спросил он, возвращаясь к своему маленькому росту.
— Выполнена! — Тима обнял сестру и конька. — Аня, ты была волшебницей!
— Мы все были волшебниками, — улыбнулась Аня, глядя на сияющий городок. — Весь Тобольск помог.
Они смотрели в окно. Ледяной дворец переливался всеми цветами, ледяной Конёк сиял, как звезда, а неоновый танцевал трепака. А вокруг смеялись дети, катались на санках, и никто не мёрз, потому что тепло шло от самого льда.
Мама принесла горячий какао с маршмеллоу.
— С Новым годом, мои хорошие, — сказала она тихо.
— С Новым годом! — ответили Тима и Аня.
Сивый отхлебнул из чашки (он очень любил сладкое), облизнулся и сказал:
— Вот теперь порядок. Сердце бьётся. Сказка жива.
Тима положил руку на лёд. Ему казалось, что он чувствует тепло ледяного конька оттуда, снизу.
— Знаешь, Сивый, — прошептал Тима. — Папа бы тоже увидел это чудо.
— Он видит, — ответил конёк, кладя голову ему на плечо. — Он сейчас смотрит на эту же красоту. И улыбается. Ведь свет не гаснет, Тимушка. Он только переходит из окна в окно, из сердца в сердце.
За окном ударили куранты. Бом! Бом! Бом!
Двенадцать раз.
И с каждым ударом ледяной городок вспыхивал всё ярче. Снег превращался в алмазную пыль. А в небе, над Кремлём, замерцало северное сияние, складываясь в форму двух горбов и длинных ушей.
— Ни в сказке сказать, ни пером описать, — прошептала Аня.
Тима закрыл глаза и загадал желание. Самое простое и самое важное: чтобы огонь в окнах никогда не гас.
А колокольчик в его кармане звякнул последний раз за этот год. Тихо. Счастливо.
Как будто сказал:
«С Новым годом, Тимушка. Чудеса только начинаются».
— Получилось! — закричала Аня, смеясь от счастья. — Он живой!
— Велика была беда, да кончилась! — радовался Сивый, кружась в воздухе. — Видите, Тимушка? Сердце ледяного чуда — это свет людских сердец. Пока в домах горят огни — сказка стоит нерушимо!
Внизу, в городке, собрались люди. Они выходили из подъездов, смотрели на небо, где кружили три силуэта, и показывали пальцами.
— Смотрите! Там кто-то летит!
— Это ангелы!
— Нет, это Конёк-Горбунок с детьми!
Ледяной Конёк внизу поклонился Тиме. И вдруг его голос, звонкий и морозный, донёсся до них:
— Спасибо вам! Теперь я простою до самой весны. Буду охранять сон города.
Сивый снизился и аккуратно опустил детей на балкон их квартиры.
— Ну что, службишка выполнена? — спросил он, возвращаясь к своему маленькому росту.
— Выполнена! — Тима обнял сестру и конька. — Аня, ты была волшебницей!
— Мы все были волшебниками, — улыбнулась Аня, глядя на сияющий городок. — Весь Тобольск помог.
Они смотрели в окно. Ледяной дворец переливался всеми цветами, ледяной Конёк сиял, как звезда, а неоновый танцевал трепака. А вокруг смеялись дети, катались на санках, и никто не мёрз, потому что тепло шло от самого льда.
Мама принесла горячий какао с маршмеллоу.
— С Новым годом, мои хорошие, — сказала она тихо.
— С Новым годом! — ответили Тима и Аня.
Сивый отхлебнул из чашки (он очень любил сладкое), облизнулся и сказал:
— Вот теперь порядок. Сердце бьётся. Сказка жива.
Тима положил руку на лёд. Ему казалось, что он чувствует тепло ледяного конька оттуда, снизу.
— Знаешь, Сивый, — прошептал Тима. — Папа бы тоже увидел это чудо.
— Он видит, — ответил конёк, кладя голову ему на плечо. — Он сейчас смотрит на эту же красоту. И улыбается. Ведь свет не гаснет, Тимушка. Он только переходит из окна в окно, из сердца в сердце.
За окном ударили куранты. Бом! Бом! Бом!
Двенадцать раз.
И с каждым ударом ледяной городок вспыхивал всё ярче. Снег превращался в алмазную пыль. А в небе, над Кремлём, замерцало северное сияние, складываясь в форму двух горбов и длинных ушей.
— Ни в сказке сказать, ни пером описать, — прошептала Аня.
Тима закрыл глаза и загадал желание. Самое простое и самое важное: чтобы огонь в окнах никогда не гас.
А колокольчик в его кармане звякнул последний раз за этот год. Тихо. Счастливо.
Как будто сказал:
«С Новым годом, Тимушка. Чудеса только начинаются».
ГЛАВА 6. СТРЕМЯЩИЙСЯ АНГЕЛ
Рождественский вечер в Тобольске стоял тихий и торжественный. Метель утихла ещё днём, и теперь над городом висело такое звёздное небо, какого Тима не видел никогда.
В квартире на улице Ремезова было тепло и пахло мандаринами. Но Тима то и дело подходил к окну. Внизу, в темноте, угадывались очертания Кремля. Там, за высокими белыми стенами, сейчас происходило главное чудо праздника.
— Аня, ты уверена? — спросил Тима, поворачиваясь к сестре.
Аня оторвалась от книги. Ей было восемнадцать, она знала историю родного города лучше любого учителя и мечтала стать гидом.
— Уверена, Тима, — кивнула она. — Я читала в старых летописях и современных легендах. Говорят, у стен Кремля живёт особый ангел. Его так и зовут — Стремящийся. Он не просто стоит. Он словно хочет взлететь, унести наши молитвы прямо к небу.
— И если к нему прийти в Рождество... — начал Тима.
— ...и загадать самое заветное желание, держа его за руку, — закончила Аня, — оно обязательно сбудется. Но есть одно условие: желание должно быть не для себя.
Из угла комнаты, где стояли валенки, раздалось знакомое фырканье. На свет выскочил Сивый. Его кепка Тобольск была чуть сдвинута набок, а разные кроссовки тихо скрипели по полу.
— Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю! — бодро заявил конёк, хлопнув своими аршинными ушами. — Только сидеть тут нельзя. Время не ждёт. Куранты скоро бить начнут.
— Пойдём пешком? — спросил Тима.
— Пешком так пешком, — согласился Сивый. — Но держитесь крепче. Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого: как пущусь да побегу, так и ветер догоню!
Они быстро оделись. Мама, увидев их сборы, только перекрестила вслед:
— С Богом, мои хорошие. Пусть ваше желание будет светлым.
Улица была усыпана свежим снегом. Они шли быстро, дыша морозным воздухом. Через десять минут они уже подходили к Красной площади Тобольского кремля.
Здесь было людно, но удивительно тихо. Люди стояли группами, смотрели на высокие стены, на золотые купола Софийско-Успенского собора. Воздух дрожал от предпраздничного ожидания.
— Вот он, — шепнула Аня, указывая на площадку у Гостиного двора, ближе к крепостной стене.
Тима увидел его сразу. Стремящийся ангел.
Он не был огромным. Он был небольшим, уютным, сделанным из металла и камня. Ангел стоял, слегка наклонившись вперёд, с широко расправленными крыльями, будто вот-вот должен был оттолкнуться от земли и взмыть в звёздную высь. Его лицо выражало такую надежду и стремление, что у Тимы ёкнуло сердце.
Вокруг него лежал снег, но люди аккуратно обходили фигурку, оставляя место для чуда.
— Подойди, Тима, — тихо сказал Сивый, оставаясь в тени. — Только ты. И помни: желание должно быть от всего сердца.
Тима сделал шаг вперёд. Толпа будто расступилась сама собой. Он подошёл к постаменту. Ангел казался живым в свете фонарей и гирлянд. Холодный металл сиял под лучами прожекторов.
Тима протянул руку и коснулся холодной ладошки ангела.
В этот момент мир вокруг замер. Шум голосов исчез. Скрип снега стих. Осталось только громкое биение собственного сердца.
Тима закрыл глаза. Он мог попросить новую игрушку. Мог попросить, чтобы в школе были одни пятёрки. Но он вспомнил маму. Вспомнил, как она иногда поздно вечером смотрит на папино фото и тихо вздыхает. Вспомнил её уставшие глаза.
Я хочу, — подумал Тима изо всех сил, представляя, как его мысль летит вверх вместе с крыльями ангела, — чтобы мама снова улыбалась. По-настоящему. Чтобы она знала: мы её очень любим. Чтобы ей было тепло, даже когда нас нет рядом. Чтобы папа смотрел на неё с неба и радовался.
Тима открыл глаза.
И случилось чудо.
Не громкое, не со вспышками и грохотом. А тихое и тёплое.
Казалось, что фигурка ангела на мгновение изменилась и вспыхнула мягким золотистым светом изнутри. Крылья дрогнули, будто ловя невидимый ветер. И вдруг легкий, почти невесомый луч света сорвался с кончиков его крыльев и устремился в небо, прямо к самой яркой звезде над Кремлём.
— Принято, Тимушка! — прошептал Сивый. — Видишь, как полетело? Твоё желание уже там.
Аня вытерла слезинку, навернувшуюся на ресницы.
— Получилось, братик. Я чувствую.
Тима всё ещё держал руку на холодном металле, но ему казалось, что ангел тёплый. Живой.
— Спасибо, — прошептал мальчик.
Вдруг вдали, над Кремлём, ударил колокол. Потом второй, третий. Начался рождественский благовест. Звон был такой чистый и высокий, что казалось, сами небеса поют праздничную песню.
В этом звоне Тиме послышался знакомый смех. Папин смех. Тот самый, когда они читали сказку про Конька-Горбунка у камина.
— Он слышал, — уверенно сказал Сивый, кладя голову Тиме на плечо. — Он всё слышал. И он счастлив, потому что у него самый добрый сын на свете.
Тима улыбнулся. Ему стало светло внутри. Будто тот луч, что улетел от ангела, остался гореть у него в груди.
Рождественский вечер в Тобольске стоял тихий и торжественный. Метель утихла ещё днём, и теперь над городом висело такое звёздное небо, какого Тима не видел никогда.
В квартире на улице Ремезова было тепло и пахло мандаринами. Но Тима то и дело подходил к окну. Внизу, в темноте, угадывались очертания Кремля. Там, за высокими белыми стенами, сейчас происходило главное чудо праздника.
— Аня, ты уверена? — спросил Тима, поворачиваясь к сестре.
Аня оторвалась от книги. Ей было восемнадцать, она знала историю родного города лучше любого учителя и мечтала стать гидом.
— Уверена, Тима, — кивнула она. — Я читала в старых летописях и современных легендах. Говорят, у стен Кремля живёт особый ангел. Его так и зовут — Стремящийся. Он не просто стоит. Он словно хочет взлететь, унести наши молитвы прямо к небу.
— И если к нему прийти в Рождество... — начал Тима.
— ...и загадать самое заветное желание, держа его за руку, — закончила Аня, — оно обязательно сбудется. Но есть одно условие: желание должно быть не для себя.
Из угла комнаты, где стояли валенки, раздалось знакомое фырканье. На свет выскочил Сивый. Его кепка Тобольск была чуть сдвинута набок, а разные кроссовки тихо скрипели по полу.
— Велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю! — бодро заявил конёк, хлопнув своими аршинными ушами. — Только сидеть тут нельзя. Время не ждёт. Куранты скоро бить начнут.
— Пойдём пешком? — спросил Тима.
— Пешком так пешком, — согласился Сивый. — Но держитесь крепче. Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого: как пущусь да побегу, так и ветер догоню!
Они быстро оделись. Мама, увидев их сборы, только перекрестила вслед:
— С Богом, мои хорошие. Пусть ваше желание будет светлым.
Улица была усыпана свежим снегом. Они шли быстро, дыша морозным воздухом. Через десять минут они уже подходили к Красной площади Тобольского кремля.
Здесь было людно, но удивительно тихо. Люди стояли группами, смотрели на высокие стены, на золотые купола Софийско-Успенского собора. Воздух дрожал от предпраздничного ожидания.
— Вот он, — шепнула Аня, указывая на площадку у Гостиного двора, ближе к крепостной стене.
Тима увидел его сразу. Стремящийся ангел.
Он не был огромным. Он был небольшим, уютным, сделанным из металла и камня. Ангел стоял, слегка наклонившись вперёд, с широко расправленными крыльями, будто вот-вот должен был оттолкнуться от земли и взмыть в звёздную высь. Его лицо выражало такую надежду и стремление, что у Тимы ёкнуло сердце.
Вокруг него лежал снег, но люди аккуратно обходили фигурку, оставляя место для чуда.
— Подойди, Тима, — тихо сказал Сивый, оставаясь в тени. — Только ты. И помни: желание должно быть от всего сердца.
Тима сделал шаг вперёд. Толпа будто расступилась сама собой. Он подошёл к постаменту. Ангел казался живым в свете фонарей и гирлянд. Холодный металл сиял под лучами прожекторов.
Тима протянул руку и коснулся холодной ладошки ангела.
В этот момент мир вокруг замер. Шум голосов исчез. Скрип снега стих. Осталось только громкое биение собственного сердца.
Тима закрыл глаза. Он мог попросить новую игрушку. Мог попросить, чтобы в школе были одни пятёрки. Но он вспомнил маму. Вспомнил, как она иногда поздно вечером смотрит на папино фото и тихо вздыхает. Вспомнил её уставшие глаза.
Я хочу, — подумал Тима изо всех сил, представляя, как его мысль летит вверх вместе с крыльями ангела, — чтобы мама снова улыбалась. По-настоящему. Чтобы она знала: мы её очень любим. Чтобы ей было тепло, даже когда нас нет рядом. Чтобы папа смотрел на неё с неба и радовался.
Тима открыл глаза.
И случилось чудо.
Не громкое, не со вспышками и грохотом. А тихое и тёплое.
Казалось, что фигурка ангела на мгновение изменилась и вспыхнула мягким золотистым светом изнутри. Крылья дрогнули, будто ловя невидимый ветер. И вдруг легкий, почти невесомый луч света сорвался с кончиков его крыльев и устремился в небо, прямо к самой яркой звезде над Кремлём.
— Принято, Тимушка! — прошептал Сивый. — Видишь, как полетело? Твоё желание уже там.
Аня вытерла слезинку, навернувшуюся на ресницы.
— Получилось, братик. Я чувствую.
Тима всё ещё держал руку на холодном металле, но ему казалось, что ангел тёплый. Живой.
— Спасибо, — прошептал мальчик.
Вдруг вдали, над Кремлём, ударил колокол. Потом второй, третий. Начался рождественский благовест. Звон был такой чистый и высокий, что казалось, сами небеса поют праздничную песню.
В этом звоне Тиме послышался знакомый смех. Папин смех. Тот самый, когда они читали сказку про Конька-Горбунка у камина.
— Он слышал, — уверенно сказал Сивый, кладя голову Тиме на плечо. — Он всё слышал. И он счастлив, потому что у него самый добрый сын на свете.
Тима улыбнулся. Ему стало светло внутри. Будто тот луч, что улетел от ангела, остался гореть у него в груди.
Тима улыбнулся. Ему стало светло внутри. Будто тот луч, что улетел от ангела, остался гореть у него в груди.
Они пошли домой медленно, не оглядываясь. За их спиной Стремящийся ангел всё так же стоял у стены древнего Кремля, устремив крылья к звёздам. Но теперь он казался другим. Не просто скульптурой. А настоящим хранителем желаний.
Когда они вошли в квартиру, мама стояла у окна. Она смотрела на огни города, но увидев детей, обернулась.
На её лице была такая улыбка... Светлая. Спокойная. Настоящая. Та самая, которую Тима не видел уже целый год.
— Вы видели? — тихо спросила мама. — Там, у Кремля... Такое чувство, будто само небо опустилось на землю. Мне стало так легко. Так тепло. Будто папа рядом.
Тима подбежал к ней и крепко обнял.
— Мы были там, мамочка. И мы загадали желание.
— Какое? — удивилась мама, гладя его по голове.
— Чтобы ты всегда улыбалась, — просто ответил Тима.
Мама присела на корточки, обняла обоих детей и заплакала. Но это были счастливые слёзы.
— Оно сбылось, — прошептала она. — Уже сбылось. Спасибо вам, мои хорошие.
Из кармана Тимы тихо звякнул колокольчик. Один раз. Тихо. Счастливо.
Сивый, который незаметно юркнул следом в прихожую и спрятался за пальто, подмигнул Тиме:
— Вот и сказке конец. А кто слушал — молодец. Но помни, Тимушка: сказка не кончается. Она продолжается каждый раз, когда ты делаешь кому-то тепло. Каждый раз, когда твоё желание летит к звёздам.
Тима погладил карман, где притаился конёк.
— Спи, Сивый. Завтра новый день.
— Спи, Тимушка, — ответил голос из кармана. — Чудеса теперь всегда с тобой. И ангел твой тоже не уснёт.
За окном кружились снежинки. Над Тобольском сияли звёзды. А у стен Кремля, освещённый рождественским звоном, стоял маленький стремящийся ангел. Он всё так же рвался в небо, охраняя сон города и напоминая всем: чудо рядом. Нужно только поверить и очень сильно захотеть добра.
Они пошли домой медленно, не оглядываясь. За их спиной Стремящийся ангел всё так же стоял у стены древнего Кремля, устремив крылья к звёздам. Но теперь он казался другим. Не просто скульптурой. А настоящим хранителем желаний.
Когда они вошли в квартиру, мама стояла у окна. Она смотрела на огни города, но увидев детей, обернулась.
На её лице была такая улыбка... Светлая. Спокойная. Настоящая. Та самая, которую Тима не видел уже целый год.
— Вы видели? — тихо спросила мама. — Там, у Кремля... Такое чувство, будто само небо опустилось на землю. Мне стало так легко. Так тепло. Будто папа рядом.
Тима подбежал к ней и крепко обнял.
— Мы были там, мамочка. И мы загадали желание.
— Какое? — удивилась мама, гладя его по голове.
— Чтобы ты всегда улыбалась, — просто ответил Тима.
Мама присела на корточки, обняла обоих детей и заплакала. Но это были счастливые слёзы.
— Оно сбылось, — прошептала она. — Уже сбылось. Спасибо вам, мои хорошие.
Из кармана Тимы тихо звякнул колокольчик. Один раз. Тихо. Счастливо.
Сивый, который незаметно юркнул следом в прихожую и спрятался за пальто, подмигнул Тиме:
— Вот и сказке конец. А кто слушал — молодец. Но помни, Тимушка: сказка не кончается. Она продолжается каждый раз, когда ты делаешь кому-то тепло. Каждый раз, когда твоё желание летит к звёздам.
Тима погладил карман, где притаился конёк.
— Спи, Сивый. Завтра новый день.
— Спи, Тимушка, — ответил голос из кармана. — Чудеса теперь всегда с тобой. И ангел твой тоже не уснёт.
За окном кружились снежинки. Над Тобольском сияли звёзды. А у стен Кремля, освещённый рождественским звоном, стоял маленький стремящийся ангел. Он всё так же рвался в небо, охраняя сон города и напоминая всем: чудо рядом. Нужно только поверить и очень сильно захотеть добра.
ГЛАВА 7. ТАМ, ГДЕ НАЧИНАЮТСЯ НОВЫЕ СКАЗКИ
Рождественские каникулы подходили к концу.
Снег за окном квартиры всё так же искрился, но теперь он казался не просто снегом, а миллионами маленьких волшебных звёздочек, упавших с неба.
Тима сидел на ковре в гостиной. Вокруг него лежали рисунки: вот ледяной городок у Кремля, вот маленький Стремящийся ангел, вот Сивый в своей знаменитой кепке и разных кроссовках.
Мама разливала горячий какао по кружкам, а Аня перечитывала вслух старые записи в своем дневнике о тобольских легендах. В комнате было тихо и уютно. Только огонь в камине, который мама зажгла для праздника, тихо потрескивал.
— Знаешь, Тима, — сказала мама, присаживаясь рядом и обнимая сына. — Эти дни были особенными. Будто кто-то невидимый взял наш город за руку и сделал его добрее.
Тима улыбнулся и потрогал карман своей куртки, который висел на вешалке. Колокольчик молчал, но ему казалось, что он всё ещё тёплый.
— Это не кто-то невидимый, мам, — серьёзно сказал мальчик. — Это мы сами. Мы же нашли ангела. Мы помогли дяде Васе. Мы помирились в школе. И ключ сам нашёлся.
Аня закрыла книгу и посмотрела на брата с гордостью.
— Правильно, Тима. Сказки ведь не живут в книгах. Они живут здесь, — она постучала пальцем себе по груди, прямо над сердцем. — Когда мы делимся теплом, когда прощаем, когда верим друг другу — сказка становится настоящей. Как тот свет, что полетел от ангела к звёздам.
Тима задумчиво посмотрел в окно. На небе ярко сияла та самая звезда, которую они видели в ночь исполнения желания.
— А Сивый? — тихо спросил он. — Он тоже стал настоящей сказкой? Или он теперь уснёт до следующего года?
В этот момент из коридора, где стояли валенки, донёсся знакомый тихий смешок. Будто кто-то очень маленький и озорной фыркнул в кулак.
Тима вскочил и побежал в прихожую. Мама и Аня последовали за ним.
В темном углу, на верхней полке шкафа, сидел Сивый. Он был таким же маленьким, с двумя горбами и аршинными ушами. Его кепка Тобольск была чуть сдвинута набок, а разные кроссовки весело болтались в воздухе. Но глаза его светились не как обычно — в них плясали сотни новых огоньков, будто он побывал там, где рождаются новые истории.
— Спишь? — шепнул Тима, подойдя ближе.
Сивый открыл один глаз и хитро подмигнул.
— Кто? Я? Спать? Эх, Тимушка, велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю! — бодро прошептал он, чтобы не разбудить соседей. — Спать мне некогда. Дел невпроворот!
— Какие дела? — удивился Тима. — Мы же всё сделали! Ангела нашли, желание загадали, всех помирили.
Сивый спрыгнул с полки. Он стал совсем крошечным, чтобы его не заметили мама и Аня, которые заглянули в прихожую, но ничего необычного не увидели. Ведь взрослые видят только то, во что верят прямо сейчас.
— Всё сделали? — переспросил конёк, поправляя кроссовки. — Да это была только службишка, не служба! Служба всё, брат, впереди!
— Впереди? — глаза Тимы округлились. — А что ещё есть?
Сивый подошел к окну и указал копытом вдаль, за город, туда, где темнели бескрайние сибирские просторы, где Иртыш сливался с горизонтом.
— Видишь ту даль? — спросил он. — Там, за лесами, за горами, за широкими морями, есть места, где сказки забыли дорогу домой. Там есть дети, которые разучились смеяться. Там есть старики, которые ждут доброго слова. Там есть тайны, которые спрятаны глубже, чем перстень Царь-девицы в океане.
Тима слушал, затаив дыхание. Ему вспомнились слова из старой книги, которую читала Аня: За горами, за лесами, против неба — на земле...
— Значит, мы полетим туда? — шепнул он.
Сивый рассмеялся, и его грива рассыпала вокруг искорки.
— Конечно, полетим! Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого: как пущусь да побегу, так и любую беду настигу! Но для этого нам нужно кое-что важное.
— Что? — испуганно спросил Тима. — Новый меч? Волшебный плащ?
— Нет, дружище, — серьёзно ответил конёк, кладя голову мальчику на плечо. — Нам нужно то, что ты уже нашёл. Твоё доброе сердце. Твоя вера. И твоя улыбка. Пока они у тебя есть — любая дорога нам по плечу. Любая сказка станет былью. А если забудешь... — Сивый строго погрозил пальцем. — ...то даже самый быстрый конь не поможет.
Тима кивнул. Он понял. Самое главное чудо было не в ледяных фигурах и не в полётах над Кремлём. Чудо было в том, что он научился видеть свет в других людях и зажигать его в себе.
— Я не забуду, Сивый, — твердо сказал мальчик.
— Вот и славно! — конёк хлопнул ушами. — Тогда готовься. Как только первая весенняя капель запоет свою песню, мы отправимся в новый путь. А пока — отдыхай, набирайся сил и делай маленькие чудеса здесь, дома. Ведь большое путешествие начинается с одного доброго шага.
Сивый снова стал совсем маленьким, юркнул Тиме в карман, там, где лежал колокольчик, и затих. Только тихое довольное посапывание донеслось оттуда.
Тима вернулся в гостиную. Мама и Аня смотрели на него с вопросом.
— Ну что? — спросила Аня. — Сивый уснул?
Тима улыбнулся той самой улыбкой, которую он искал в начале зимы. Светлой и уверенной.
— Нет, — сказал он. — Он просто отдыхает перед новой дорогой. У нас впереди много дел.
Мама поняла что-то важное в его глазах. Она притянула сына к себе и крепко поцеловала.
— Я знаю, мой хороший. У тебя всё получится. Потому что ты несёшь этот свет внутри.
В этот момент в дверь квартиры кто-то осторожно поскребся.
Скреб-скреб.
Тима насторожился.
— Кто это? Мы никого не ждём.
Мама пожала плечами и подошла к двери.
— Может, почтальон? Или соседка?
Она открыла дверь.
На пороге, укутанный в клубы морозного пара, сидел огромный кот.
Он был не просто большой — он был гигантский, размером с небольшую собаку. Шерсть у него была густая, огненно-рыжая, с широкими чёрными полосами, словно тигриными. Но самое странное было на ушах: длинные, торчащие вверх кисточки, как у рыси, только золотистые на концах.
Кот медленно поднял голову. Его глаза были зелёными, как глубокий лесной омут, и в них светился древний, мудрый огонёк. Он не мяукнул, не зашипел. Он просто смотрел на Тиму, будто знал его сто лет.
— Ой, какой зверь! — ахнула Аня, прячась за маму. — Откуда он взялся? Мы же на пятом этаже!
Кот сделал шаг вперёд, легко переступив порог, хотя лапы его были толстыми и мохнатыми, как снежные комья. Он прошёл мимо мамы, мимо Ани, прямо к Тиме. Остановился. И тихо, басовито мурлыкнул так, что задрожали стёкла в серванте.
Мррр-ррр-ррр...
Из кармана Тимы высунулся нос Сивого. Конёк выглянул, понюхал воздух, и его аршинные уши удивлённо встали торчком.
— Ого! — прошептал Сивый так, что слышал только Тима. — Вот это гость! Чую силу старинную. Лесную.
Кот посмотрел на Сивого, прищурил свои зелёные глаза и медленно моргнул. Будто сказал: Привет, старый знакомый.
— Ты кто? — спросил Тима, присаживаясь на корточки перед огромным рыжим чудом.
Кот не ответил словами. Он просто потерся своей огромной полосатой головой о Тимину руку. Шерсть была горячей, будто кот только что вышел из натопленной печи, хотя на улице был лютый мороз.
— Мам, можно я его оставлю? — вдруг выпалил Тима, сам не понимая, откуда взялась эта уверенность. — Он не чужой. Он... он свой.
Мама посмотрела на кота. Тот смотрел на неё такими умными глазами, что она растерялась.
— Но откуда он? У него нет ошейника. Вдруг он чей-то?
Кот отрицательно мотнул головой, и кисточки на ушах смешно запрыгали. Потом он прошел в комнату, прыгнул на диван, который опасно прогнулся под его весом, свернулся калачиком и положил голову на лапы. Вид у него был такой, будто он жил здесь всегда.
— Кажется, он сам себя выбрал, — рассмеялась Аня, осторожно подходя и касаясь рыжей шерсти. — Какой тёплый... И пахнет чем-то... хвойным. Как будто из леса пришёл.
Сивый вылез из кармана полностью и подошёл к дивану.
— Ну что, полосатый, — сказал он негромко. — Будешь с нами жить? Дело, скажу я тебе, найдётся. Скучать не придётся.
Кот открыл один глаз, зевнул, показав белые острые клыки, и лениво махнул пушистым хвостом с чёрным кончиком.
— Имя-то тебе надо, — сказал Сивый, задумчиво поглаживая свою кепку. — Не звать же тебя просто Кот. Ты же видно, кто. Из тех, что в старых сказках под печью сидели да секреты знали.
Тима смотрел на рыжие полосы, на кисточки на ушах, на мудрые зелёные глаза.
— Может, Баюн? — предложил он робко. — Как в сказке?
Сивый фыркнул.
— Баюн — это тот, что песни поёт да усыпляет. А этот... — конёк внимательно посмотрел на кота. — Этот сам по себе ходит. Сам решения принимает. Посмотри в глаза... Он как ветер в степи. Быстрый и свободный.
Кот вдруг встал, потянулся, выгнув спину дугой, и громко, раскатисто мяукнул. Звук был похож на отдалённый гром.
— Понял! — хлопнул ушами Сивый. — Тебя звать Урман!
— Урман? — переспросила Аня. — Что это значит?
— По-старинному, по-сибирски, — объяснил Сивый, глядя на кота с уважением. — Значит Лес или Хозяин Леса. Для тех, кто знает. Подходит?
Кот, теперь Урман, довольно мурлыкнул, спрыгнул с дивана, подошёл к Тиме и ткнулся холодным носом ему в ладонь. Потом обошёл всех членов семьи, каждого касаясь плечом, будто помечая: Теперь вы мои. Под моей защитой.
— Урман так Урман, — согласился Тима, гладя мощную спину нового друга. — Здравствуй, Урман.
Мама вздохнула, но улыбнулась.
— Ну что ж. Раз Сивый согласен, и ты, Тима, чувствуешь... Пусть живёт. Места нам хватит. И каши сварим на всех.
Урман, услышав про кашу, удовлетворённо чмокнул и устроился у батареи, заняв почти всё пространство перед ней.
Тима вернулся к окну. За стеклом кружились снежинки. Над Тобольском сияли звёзды. А в комнате стало ещё теплее, ещё уютнее. Теперь их было четверо: Тима, мама, Аня... и двое волшебных хранителей: маленький конёк в кроссовках и огромный рыжий кот с кисточками на ушах.
— Вот и сказке конец, — прошептал Тима, глядя на своих друзей. — А кто слушал...
— ...тот скоро в поход соберётся! — закончил за него Сивый, подмигивая Урману.
Урман лениво приоткрыл глаз и выпустил когти, которые блеснули в свете лампы, как маленькие сабли.
Где-то далеко, за горизонтом, в глухой тайге, завыл ветер. Будто звал кого-то. Будто напоминал о старых долгах и новых приключениях.
Тима улыбнулся. Он открыл чистую страницу в своём дневнике и написал крупными буквами:
МОИ НОВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ. КНИГА ВТОРАЯ. В ПОИСКАХ УРМАНА.
И подумал: Главное — верить. А остальное... остальное мы найдём вместе.
Колокольчик в кармане тихо звякнул. Урман ответил ему глухим мурчанием. Сивый довольно хрюкнул.
За окном начиналась новая история. Большая, интересная и полная чудес.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ
Продолжение следует…
Рождественские каникулы подходили к концу.
Снег за окном квартиры всё так же искрился, но теперь он казался не просто снегом, а миллионами маленьких волшебных звёздочек, упавших с неба.
Тима сидел на ковре в гостиной. Вокруг него лежали рисунки: вот ледяной городок у Кремля, вот маленький Стремящийся ангел, вот Сивый в своей знаменитой кепке и разных кроссовках.
Мама разливала горячий какао по кружкам, а Аня перечитывала вслух старые записи в своем дневнике о тобольских легендах. В комнате было тихо и уютно. Только огонь в камине, который мама зажгла для праздника, тихо потрескивал.
— Знаешь, Тима, — сказала мама, присаживаясь рядом и обнимая сына. — Эти дни были особенными. Будто кто-то невидимый взял наш город за руку и сделал его добрее.
Тима улыбнулся и потрогал карман своей куртки, который висел на вешалке. Колокольчик молчал, но ему казалось, что он всё ещё тёплый.
— Это не кто-то невидимый, мам, — серьёзно сказал мальчик. — Это мы сами. Мы же нашли ангела. Мы помогли дяде Васе. Мы помирились в школе. И ключ сам нашёлся.
Аня закрыла книгу и посмотрела на брата с гордостью.
— Правильно, Тима. Сказки ведь не живут в книгах. Они живут здесь, — она постучала пальцем себе по груди, прямо над сердцем. — Когда мы делимся теплом, когда прощаем, когда верим друг другу — сказка становится настоящей. Как тот свет, что полетел от ангела к звёздам.
Тима задумчиво посмотрел в окно. На небе ярко сияла та самая звезда, которую они видели в ночь исполнения желания.
— А Сивый? — тихо спросил он. — Он тоже стал настоящей сказкой? Или он теперь уснёт до следующего года?
В этот момент из коридора, где стояли валенки, донёсся знакомый тихий смешок. Будто кто-то очень маленький и озорной фыркнул в кулак.
Тима вскочил и побежал в прихожую. Мама и Аня последовали за ним.
В темном углу, на верхней полке шкафа, сидел Сивый. Он был таким же маленьким, с двумя горбами и аршинными ушами. Его кепка Тобольск была чуть сдвинута набок, а разные кроссовки весело болтались в воздухе. Но глаза его светились не как обычно — в них плясали сотни новых огоньков, будто он побывал там, где рождаются новые истории.
— Спишь? — шепнул Тима, подойдя ближе.
Сивый открыл один глаз и хитро подмигнул.
— Кто? Я? Спать? Эх, Тимушка, велика беда, не спорю; Но могу помочь я горю! — бодро прошептал он, чтобы не разбудить соседей. — Спать мне некогда. Дел невпроворот!
— Какие дела? — удивился Тима. — Мы же всё сделали! Ангела нашли, желание загадали, всех помирили.
Сивый спрыгнул с полки. Он стал совсем крошечным, чтобы его не заметили мама и Аня, которые заглянули в прихожую, но ничего необычного не увидели. Ведь взрослые видят только то, во что верят прямо сейчас.
— Всё сделали? — переспросил конёк, поправляя кроссовки. — Да это была только службишка, не служба! Служба всё, брат, впереди!
— Впереди? — глаза Тимы округлились. — А что ещё есть?
Сивый подошел к окну и указал копытом вдаль, за город, туда, где темнели бескрайние сибирские просторы, где Иртыш сливался с горизонтом.
— Видишь ту даль? — спросил он. — Там, за лесами, за горами, за широкими морями, есть места, где сказки забыли дорогу домой. Там есть дети, которые разучились смеяться. Там есть старики, которые ждут доброго слова. Там есть тайны, которые спрятаны глубже, чем перстень Царь-девицы в океане.
Тима слушал, затаив дыхание. Ему вспомнились слова из старой книги, которую читала Аня: За горами, за лесами, против неба — на земле...
— Значит, мы полетим туда? — шепнул он.
Сивый рассмеялся, и его грива рассыпала вокруг искорки.
— Конечно, полетим! Я хоть росту небольшого, да сменю коня другого: как пущусь да побегу, так и любую беду настигу! Но для этого нам нужно кое-что важное.
— Что? — испуганно спросил Тима. — Новый меч? Волшебный плащ?
— Нет, дружище, — серьёзно ответил конёк, кладя голову мальчику на плечо. — Нам нужно то, что ты уже нашёл. Твоё доброе сердце. Твоя вера. И твоя улыбка. Пока они у тебя есть — любая дорога нам по плечу. Любая сказка станет былью. А если забудешь... — Сивый строго погрозил пальцем. — ...то даже самый быстрый конь не поможет.
Тима кивнул. Он понял. Самое главное чудо было не в ледяных фигурах и не в полётах над Кремлём. Чудо было в том, что он научился видеть свет в других людях и зажигать его в себе.
— Я не забуду, Сивый, — твердо сказал мальчик.
— Вот и славно! — конёк хлопнул ушами. — Тогда готовься. Как только первая весенняя капель запоет свою песню, мы отправимся в новый путь. А пока — отдыхай, набирайся сил и делай маленькие чудеса здесь, дома. Ведь большое путешествие начинается с одного доброго шага.
Сивый снова стал совсем маленьким, юркнул Тиме в карман, там, где лежал колокольчик, и затих. Только тихое довольное посапывание донеслось оттуда.
Тима вернулся в гостиную. Мама и Аня смотрели на него с вопросом.
— Ну что? — спросила Аня. — Сивый уснул?
Тима улыбнулся той самой улыбкой, которую он искал в начале зимы. Светлой и уверенной.
— Нет, — сказал он. — Он просто отдыхает перед новой дорогой. У нас впереди много дел.
Мама поняла что-то важное в его глазах. Она притянула сына к себе и крепко поцеловала.
— Я знаю, мой хороший. У тебя всё получится. Потому что ты несёшь этот свет внутри.
В этот момент в дверь квартиры кто-то осторожно поскребся.
Скреб-скреб.
Тима насторожился.
— Кто это? Мы никого не ждём.
Мама пожала плечами и подошла к двери.
— Может, почтальон? Или соседка?
Она открыла дверь.
На пороге, укутанный в клубы морозного пара, сидел огромный кот.
Он был не просто большой — он был гигантский, размером с небольшую собаку. Шерсть у него была густая, огненно-рыжая, с широкими чёрными полосами, словно тигриными. Но самое странное было на ушах: длинные, торчащие вверх кисточки, как у рыси, только золотистые на концах.
Кот медленно поднял голову. Его глаза были зелёными, как глубокий лесной омут, и в них светился древний, мудрый огонёк. Он не мяукнул, не зашипел. Он просто смотрел на Тиму, будто знал его сто лет.
— Ой, какой зверь! — ахнула Аня, прячась за маму. — Откуда он взялся? Мы же на пятом этаже!
Кот сделал шаг вперёд, легко переступив порог, хотя лапы его были толстыми и мохнатыми, как снежные комья. Он прошёл мимо мамы, мимо Ани, прямо к Тиме. Остановился. И тихо, басовито мурлыкнул так, что задрожали стёкла в серванте.
Мррр-ррр-ррр...
Из кармана Тимы высунулся нос Сивого. Конёк выглянул, понюхал воздух, и его аршинные уши удивлённо встали торчком.
— Ого! — прошептал Сивый так, что слышал только Тима. — Вот это гость! Чую силу старинную. Лесную.
Кот посмотрел на Сивого, прищурил свои зелёные глаза и медленно моргнул. Будто сказал: Привет, старый знакомый.
— Ты кто? — спросил Тима, присаживаясь на корточки перед огромным рыжим чудом.
Кот не ответил словами. Он просто потерся своей огромной полосатой головой о Тимину руку. Шерсть была горячей, будто кот только что вышел из натопленной печи, хотя на улице был лютый мороз.
— Мам, можно я его оставлю? — вдруг выпалил Тима, сам не понимая, откуда взялась эта уверенность. — Он не чужой. Он... он свой.
Мама посмотрела на кота. Тот смотрел на неё такими умными глазами, что она растерялась.
— Но откуда он? У него нет ошейника. Вдруг он чей-то?
Кот отрицательно мотнул головой, и кисточки на ушах смешно запрыгали. Потом он прошел в комнату, прыгнул на диван, который опасно прогнулся под его весом, свернулся калачиком и положил голову на лапы. Вид у него был такой, будто он жил здесь всегда.
— Кажется, он сам себя выбрал, — рассмеялась Аня, осторожно подходя и касаясь рыжей шерсти. — Какой тёплый... И пахнет чем-то... хвойным. Как будто из леса пришёл.
Сивый вылез из кармана полностью и подошёл к дивану.
— Ну что, полосатый, — сказал он негромко. — Будешь с нами жить? Дело, скажу я тебе, найдётся. Скучать не придётся.
Кот открыл один глаз, зевнул, показав белые острые клыки, и лениво махнул пушистым хвостом с чёрным кончиком.
— Имя-то тебе надо, — сказал Сивый, задумчиво поглаживая свою кепку. — Не звать же тебя просто Кот. Ты же видно, кто. Из тех, что в старых сказках под печью сидели да секреты знали.
Тима смотрел на рыжие полосы, на кисточки на ушах, на мудрые зелёные глаза.
— Может, Баюн? — предложил он робко. — Как в сказке?
Сивый фыркнул.
— Баюн — это тот, что песни поёт да усыпляет. А этот... — конёк внимательно посмотрел на кота. — Этот сам по себе ходит. Сам решения принимает. Посмотри в глаза... Он как ветер в степи. Быстрый и свободный.
Кот вдруг встал, потянулся, выгнув спину дугой, и громко, раскатисто мяукнул. Звук был похож на отдалённый гром.
— Понял! — хлопнул ушами Сивый. — Тебя звать Урман!
— Урман? — переспросила Аня. — Что это значит?
— По-старинному, по-сибирски, — объяснил Сивый, глядя на кота с уважением. — Значит Лес или Хозяин Леса. Для тех, кто знает. Подходит?
Кот, теперь Урман, довольно мурлыкнул, спрыгнул с дивана, подошёл к Тиме и ткнулся холодным носом ему в ладонь. Потом обошёл всех членов семьи, каждого касаясь плечом, будто помечая: Теперь вы мои. Под моей защитой.
— Урман так Урман, — согласился Тима, гладя мощную спину нового друга. — Здравствуй, Урман.
Мама вздохнула, но улыбнулась.
— Ну что ж. Раз Сивый согласен, и ты, Тима, чувствуешь... Пусть живёт. Места нам хватит. И каши сварим на всех.
Урман, услышав про кашу, удовлетворённо чмокнул и устроился у батареи, заняв почти всё пространство перед ней.
Тима вернулся к окну. За стеклом кружились снежинки. Над Тобольском сияли звёзды. А в комнате стало ещё теплее, ещё уютнее. Теперь их было четверо: Тима, мама, Аня... и двое волшебных хранителей: маленький конёк в кроссовках и огромный рыжий кот с кисточками на ушах.
— Вот и сказке конец, — прошептал Тима, глядя на своих друзей. — А кто слушал...
— ...тот скоро в поход соберётся! — закончил за него Сивый, подмигивая Урману.
Урман лениво приоткрыл глаз и выпустил когти, которые блеснули в свете лампы, как маленькие сабли.
Где-то далеко, за горизонтом, в глухой тайге, завыл ветер. Будто звал кого-то. Будто напоминал о старых долгах и новых приключениях.
Тима улыбнулся. Он открыл чистую страницу в своём дневнике и написал крупными буквами:
МОИ НОВЫЕ ПРИКЛЮЧЕНИЯ. КНИГА ВТОРАЯ. В ПОИСКАХ УРМАНА.
И подумал: Главное — верить. А остальное... остальное мы найдём вместе.
Колокольчик в кармане тихо звякнул. Урман ответил ему глухим мурчанием. Сивый довольно хрюкнул.
За окном начиналась новая история. Большая, интересная и полная чудес.
КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ
Продолжение следует…
Дорогой читатель!
ПОДАРКИ ОТ СИВОГО И ТИМЫ
Дорогой читатель!
Путешествие Тимы и Сивого подошло к концу, но настоящие чудеса только начинаются. Ведь самое главное волшебство живет в твоем сердце и в твоих добрых делах.
Мы подготовили для тебя специальные подарки, чтобы ты мог стать настоящим героем своей собственной сказки!
Скачать подарки Дорогой читатель!
Путешествие Тимы и Сивого подошло к концу, но настоящие чудеса только начинаются. Ведь самое главное волшебство живет в твоем сердце и в твоих добрых делах.
Мы подготовили для тебя специальные подарки, чтобы ты мог стать настоящим героем своей собственной сказки!
ЧТО ВНУТРИ?
- ДНЕВНИК ДОБРЫХ ДЕЛ «МОИ 5 УЛЫБОК»
Распечатай этот дневник и записывай в него каждый день одно хорошее дело, которое ты сделал. Помни: улыбка — это волшебный ключ! Сколько улыбок тебе удастся найти за неделю? - РАСКРАСКИ: веселые зверята с загадками, волшебные цветы, колокольчики и снежинки
- ПИСЬМО СИВОМУ
Шаблон письма, в котором ты можешь рассказать Сивому о своих мечтах или задать ему вопрос. А может быть, ты придумал имя для нового друга — кота Урмана?